О книге дж. Марголиса и его концепции «эмерджентистского материализма»




Скачать 16,64 Kb.
НазваниеО книге дж. Марголиса и его концепции «эмерджентистского материализма»
страница14/35
Дата03.02.2016
Размер16,64 Kb.
ТипДокументы
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   35

190

он, утверждал, что правила универсальной грамматики изначально закреплены в структуре мозга, ему приш­лось бы в буквальном смысле трактовать человека как машину (а не только как существо, которое можно ана­лизировать по аналогии с машиной) или в противном случае ему пришлось бы считать, что человека создал бог, и т. п. Иначе он бы не смог объяснить, почему он отдает предпочтение рационалистическому, а не эмпири-стскому тезису. Дело в том, что понятие физического мозга, от рождения структурированного таким образом, чтобы «следовать правилам», приводит по меньшей ме­ре к аномалиям.

На первый взгляд может показаться, что факт за­программированности машины на «следование прави­лам» легко поддается редукции, поскольку смену состоя­ний актуально «реализованной» машины всегда можно описать как причинную связь, сводящуюся к действию чисто физических факторов. В этом смысле, когда мы говорим, что такая машина следует правилам, мы не­изменно прибегаем к метафорическому выражению. Од­нако это не имеет никакого отношения к человеку— носителю языка, поскольку мы не можем сказать, что в него введено что-либо подобное программе. К тому же мы уже знаем, что языковую деятельность человека нельзя редуцировать к чисто физическим явлениям. Мы можем оправдать утверждение о том, что машина сле­дует правилам, только сославшись на тот факт, что че­ловек ввел в нее определенную программу (что, оче­видно, не характерно для самих людей). Отсюда сле­дует, что функциональное описание данной машины (не обязательно выраженное в языке) всегда можно за­менить некоторым экстенсионально эквивалентным ему чисто физическим описанием (что невозможно в случае языкового поведения людей). Следовательно, чтобы оп­равдать тезис, согласно которому психика человека «за­ранее обременена» языком, Хомскому необходимо (а) показать, что психика человека действительно является запрограммированной, и/или (б) дать объяснение регу­лярностей языка в чисто физических терминах, однако последнее, скорее всего, невозможно (Селларс [1963а]). Поскольку же Хомский считает, что языковые универса­лии присущи только одному виду—человеку, то для него отождествление человека и машины оказывается неприемлемым. Хомский, напротив, приписывает людям

191

некоторые врожденные и нередуцируемые познаватель­ные способности, к которым в свою очередь, редуцируе­мы полярные способности к деятельности. Сравнение человека с машиной позволяет провести четкое разли­чие между (рационалистическими) взглядами Хомского и (эмпиристскими) взглядами Патнэма.

Второе. Рассмотрим интересный тезис, согласно ко­торому в начальный период развития дети не только «выражают нечто подобное содержанию полных пред­ложений при помощи высказываний, состоящих из од­ного слова», но и «само понятие предложения претер­певает непрерывную эволюцию в течение всего этого периода» (Макнил [1970]). К примеру, наблюдения за ребенком показали, что он говорит «хи», «когда ему подносится нечто горячее» (в 12 месяцев 20 дней), «ха»—указывая на «пустую кофейную чашку» (13 ме­сяцев 20 дней), и «нана»—указывая на верх холо­дильника — «место, где обычно кладут бананы», даже в том случае, когда там нет никаких бананов (14 меся­цев 28 дней). При рассмотрении речевого поведения очень маленьких детей, пожалуй, нельзя избежать неко­торых идеализации. Более того, совершенно невозмож­но получить свидетельства, связанные с использованием указанных выражений и подтверждающие рационали­стические гипотезы относительно овладения языком. Представляется, что свидетельства, характеризующие этот период овладения языком, настолько идеализиро­ваны, что не могут играть никакой роли в выборе меж­ду конкурирующими теориями. Идеализации относитель­но таких начальных стадий речи должны быть связаны с введением доязыковой модели рациональности — си­стемы координированных желаний, потребностей, наме­рений, ощущений, восприятии и действий. Без этой мо­дели мы не смогли бы интерпретировать первичные высказывания ребенка в контексте данных стимулов и реакций как произнесение предложений, имеющих им­плицитную структуру. Несложно заметить, что в такой модели интенциональные состояния приписываются на основе свидетельств, указывающих на физические со­стояния существа. Однако сам способ их приписывания исключает возможность теории тождества или редук-ционизма. Мы можем использовать этот случай как па­радигму при рассмотрении более широкого класса явле­ний. Для характеристики ранних языковых реакций ре-

192

тающее значение имеет тот факт, что понятие детской рациональности—желаний, намерений, мнений и т. n.— с самого начала характеризуется в пропозициональных терминах, то есть эти понятия можно выразить только при помощи языковой модели. Следовательно, есть все основания полагать, что предположительная структура речи ребенка является всего лишь артефактом той тео­рии, на основе которой ребенку приписываются конкрет­ные речевые высказывания. (Мы еще вернемся к про­блеме рациональности существа до овладения языком и существ, не владеющих языком.)

Дэйвид Макнил [1970] подчеркивает, что у нас име­ются определенные «основания, позволяющие предполо­жить, что понятие предложения не является продуктом научения», что «дети всегда начинают с одной и той же первоначальной гипотезы [sic!]: предложения состоят из единичных слов». Он также утверждает, что языко­вые универсалии, участвующие в овладении языком при диахроническом (по стадиям научения) рассмотрении, во всех случаях оказываются одинаковыми. Отсюда Макнил заключает, что научение детей универсальной абстрактной структуре естественных языков не так уж трудно объяснить, поскольку в действительности дети «начинают говорить непосредственно на языке скрытых структур» [sic!] и только впоследствии научаются трансформационным особенностям стиля конкретных языков.

Хотя Макнил и подчеркивает различие между эмпи-ристской и рационалистической концепциями обучения языку, он тем не менее ничуть не преуспел не только в обосновании внутренней неадекватности эмпирической теории, но и в доказательстве последовательности и эмпи­рической обоснованности рационалистической теории. В частности, его рассмотрение ранних фаз овладения язы­ком носит столь абстрактный характер, что оно в прин­ципе теряет всякую связь с эмпирическими свидетель­ствами, а о так называемых универсалиях вообще труд­но сказать, имеют ли они специфически языковые чер­ты. Скорее они относятся к числу когнитивных универ­салий (что совсем другое дело) и к тому же имеюг скорее приобретенный, чем врожденный, характер. На­пример, как говорит Макнил, «перестановка... является универсальным трансформационным отношением... по-своему используемым в английском и во французском

13 Дж. Марголис

193

языках. Другими универсальными отношениями являют­ся исключение и добавление. Вряд ли наберется более полудюжины универсальных трансформаций».

Однако интерпретация правил перестановки как соб­ственно языковых или врожденных связана со значи­тельными трудностями, хотя нет сомнении, что при по­мощи этих правил мы ограничиваем число возможных комбинаций. К тому же ясно, почему мы должны пред­полагать, что, прежде чем научиться «специфическим» формам перестановки в английском или французском языках, дети должны владеть «универсальными транс­формационными» формами или правилами перестанов­ки. Предположение о врожденности универсальных трансформаций в таком случае напоминает следующее рассуждение. Допустим, что предположение Гольдбаха1 верно для натуральных чисел. Тогда, по логике рациона­листов, следовало бы считать, что психика ребенка, научающегося правилам игр с числами (эти игры могут иметь идиосинкретические, но непротиворечивые прави­ла), уже «структурирована» в соответствии с предполо­жением Гольдбаха, которое ребенок каким-то образом «непосредственно» использует на самых ранних стадиях освоения чисел.

При сравнении приведенного рассуждения с концеп­цией Макнила получается: (1) возможная неунивер­сальность предположения Гольдбаха соответствует той возможности, что предполагаемые языковые универса­лии вообще не являются универсалиями; (2) возможная универсальность догадки Гольдбаха соответствует свое­образному кантианскому статусу предположительных языковых универсалий: такие универсалии оказывают­ся всего лишь логическими или концептуальными огра­ничениями, которые нельзя нарушать, не впадая в про­тиворечия, и (3) приписывание догадке Гольдбаха ста­туса нефальсифицированного обобщения соответствует признанию за детьми способности формировать необы­чайно сильные языковые обобщения. Напомним, что, по Макнилу, само предположение о наличии предложений

' Известное утверждение теории чисел, с4)0рмулированное X. Гольдбахом: всякое целое число, большее или равное шести, мо­жет быть представлено в виде суммы трех простых чисел. Пробле­ма Гольдбаха, связанная с доказательством или опровержением этого утверждения, до сих пор нс решена. — Ред.

104

в речи ребенка (необходимо) зависит от идеализации, которые всегда использует исследователь» при рас­смотрении интенций ребенка. Поэтому идея существо­вания врожденного правила, управляющего первичными предложениями, делает совершенно тривиальным поня­тие языкового правила. Получается, что Макнил фак­тически бездоказательно принимает рационалистический тезис. Кроме того, он сталкивается лицом к лицу со сле­дующим парадоксом: если бы ему удалось сформулиро­вать в качестве исходной парадигмы правило порожде­ния предложений, то поиск конкретных языковых уни­версалий стал бы совершенно излишним. Поэтому по­пытка сформулировать некоторое, хотя бы приблизи­тельно адекватное конкретное правило порождения предложений является, скорее всего, абсолютно бесперс­пективной.

Перейдем к рассмотрению языковых универсалий Хомского. Как говорит сам Хомский (Хомский и Хелле [1968]): «Некоторый общий принцип рассматривается как универсалия, если он совместим с фактами всех человеческих языков. Будучи лингвистами, мы, конечно, не интересуемся случайно универсальными принципами. Нас скорее интересуют принципы, универсальные в об­ласти всех возможных человеческих языков, то есть те принципы, которые фактически являются предваритель­ными условиями для овладения языком». Если Хомский имеет в виду законоподобные предварительные условия овладения языком, эмпиристы вряд ли стали бы с этим спорить. Разумно предположить, что обучение языку является естественным для человека, а следовательно, подчиняется регулярностям того же типа, что и другие регулярности, которые можно обнаружить в природе, к примеру, регулярности неязыкового поведения людей. Однако существование каких-либо универсалий-законо­мерностей, объясняющих овладение языком, представ­ляется весьма сомнительным. Интересно, что в этоло-гических исследованиях (Лоренц [1971]) фактически подчеркивается именно «наличие инвариантных струк­тур, отличающих поведение человека как вида и пред­ставляющих собой детерминанты определенных, типич­ных для данного вида характеристик, присущих всем человеческим обществам».

Этот подход разработан также її в применении к животным. Здесь напрашивается параллель с данной

13*

195

самим Хомским характеристикой его собственной рабо­ты, хотя заметны и некоторые различия. Однако если целью всех усилий Хомского была законоподобная ин­вариантность, то его универсалии не носили бы языко­вого характера, ибо языковые универсалии представля­ют собой изменчивые правила, предполагающие возмож­ность нарушения их. Таким образом, Хомский скорее стремится выделить правилоподобные универсалии— языковые аналоги универсальных законов природы. (В этом смысле Хомскому закрыт путь к использованию машинной модели, да, похоже, он и не испытывает же­лания возвращаться к ней.) Однако как бы ни была ве­лика объяснительная роль предполагаемых языковых универсалий, для их обнаружения, как признает сам Хомский, необходим определенный теоретический базис, позволяющий отличить подлинные универсалии от слу­чайных обобщений. В то же время единственное сооб­ражение, которое он приводит в пользу этого различия, сводится к тому, что «каждый нормальный ребенок овладевает в высшей мере сложной и абстрактной грам­матикой, свойства которой только в малой степени обусловлены доступными ему данными» [1968]. Одна­ко этот факт, как мы уже видели, не является решаю­щим свидетельством в пользу рационалистического объ­яснения по сравнению с эмпиристской теорией и, воз­можно даже (вопреки Хомскому), непосредственно не сказывается на психологических способностях ребенка.

Одним словом, рассуждение Хомского движется по кругу. Сначала мы вместе с Хомским предполагаем, что наиболее всеохватывающие языковые обобщения являются языковыми универсалиями, так как мы уже приняли рационалистический тезис, то есть согласились с тем, что в психике «заложена» способность научения всем возможным языкам. Однако сам рационалистиче­ский тезис мы принимаем на основании определенной гипотезы. Суть ее состоит в том, что овладение языком, «проходящее с громадной скоростью при условиях, да­леких от идеальных, и при незначительных вариациях среди детей, которые могут в значительной мере раз­личаться по интеллекту и опыту» ["1968], не может иметь места, если в психике не будет соответствующего запа­са языковых универсалий, по отношению к которым на­ши обобщения выступают некоторыми приближениями. В то же время у Хомского нельзя найти никаких дру-

)9б

гих—независимых—аргументов в пользу рационалис­тического тезиса.

Кроме того, вполне возможно, что существуют кон­цептуальные ограничения, общие для всех возможных языков, например определенные универсальные «прави­лоподобные» регулярности, нарушение которых влечет за собой потерю меры связности, рациональности и т. п. Так, нельзя считать мысль—a fortiori' язык—связной, если она нарушает правило, согласно которому ничто не может быть А и не-Л в том же самом отношении, хотя на самом деле нарушения этого правила могут регулироваться определенными компенсаторными про­цессами. Мы сейчас даже не нуждаемся в точных фор­мулировках таких «правил», поскольку упомянутые на­ми правила не имеют никакого отношения к тому роду правил, о которых говорил Хомский в связи с языковы­ми универсалиями. Хомский теоретически признает воз­можным сформулировать такой искусственный язык, которым ребенок не может овладеть так, как он владе­ет естественным языком, но который компетентные но­сители языка могли бы изучить как второй язык. Сам Хомский подчеркивает, что не существует никаких ап­риорных оснований, которые позволили бы объяснить, почему в человеческом языке используются именно та­кие предположительно универсальные правилоподобные операции, а не какие-нибудь иные альтернативные опе­рации, которые в действительности не встречаются в естественных языках. «Вряд ли можно сказать, — про­должает он, — что операции последнего типа [осмыслен­ные примеры которых он приводит] являются более «сложными» в некотором абсолютном смысле; они не порождают дополнительных неопределенностей и не на­носят особого вреда эффективной коммуникации. И все же ни в одном человеческом языке структурно незави­симые операции не встречаются среди структурно-де­терминированных грамматических трансформаций и не зависят от последних».

Эти соображения Хомского вполне приемлемы, но все дело в том, что они в значительной мере не соот­ветствуют стандартам рационалиста. Правилоподобные обобщения формируются на эмпирической основе и мо­гут превратиться в языковые универсалии только при

' Тем более {лат.) — Перев.

197

условии принятия рационалистического тезиса. А мы уже знаем, что сам этот тезис основывается на эмпи­рическом обнаружении языковых универсалий. В то же время концептуальные и «правилоподобные» ограниче­ния, которым подчиняются мышление и язык (транс­цендентальные ограничения в кантианском смысле), оказываются слишком всеохватывающими, чтобы счи­таться языковыми универсалиями. Такие концептуаль­ные ограничения являются минимальной гарантией по­следовательности и рациональности, тогда как языковые универсалии претендуют на большее. В общем случае мы можем выделить законоподобные универсалии, пра­вилоподобные регулярности и (универсальные) концеп­туальные границы. Все. они некоторым образом связа­ны с предположительными «инвариантами». Последний тип ограничений, если его отнести к историческому раз­витию познания, ближе всего подходит к построениям Канта (Стросон [1966]). Нарушение подобных границ там, где они имеются, выводит в область логически не­возможного.

Следовательно, этот тип ограничений не позволяет четко разграничить эмпирическую и рационалистиче­скую альтернативы. Первый тип ограничений, парадиг­мой которого являются закономерности физической при­роды, определяет границы физически возможного (Смарт [1963]). Следовательно, законоподобные универ­салии суть не что иное, как минимальные ограничения на возможность формулирования правил. Что же каса­ется правилоподобных регулярностей, то они либо реду­цируемы, либо нередуцируемы к универсалиям первых двух видов. Если эти регулярности редуцируемы и для них существуют экстенсионально эквивалентные форму­лировки, то ссылка на правила есть не что иное, как материалистический способ выражения (такое положе­ние имеет место, когда мы говорим о соблюдении пра­вила поведения построенной машины Тьюринга или о «правилах» перестановки). Если же они нередуцируе­мы (как в случае языкового поведения человеческих личностей), то лежащие в их основе «закономерности» открыты для пересмотра со стороны тех самых существ, которые подчиняются этим «закономерностям». (Это, как мы еще отметим в ином контексте, имеет решающее значение для (1) оценки телеологических описаний физической природы, (2) приписывания правил сообще­

ствам животных, (3) оценки смысла дискуссий по по­воду разумных машин.) Следовательно, никакие соо-ственвю эмпирические соображения не дают повода ис­толковать трансформационно-генеративную грамматику как свидетельство в пользу рационалистического тезиса в противовес эмпиристскому. Так, даже редукция че­ловеческого языка по аналогии с максимальными про­граммами не дает никакой основы для предпочтения рационалистической или эмпирической позиций. Одна­ко такая нейтральность трансформационно-генератив-ной грамматики, конечно, не означает, что она сама по себе не допускает эмпирического оправдания.

Сформулируем результаты нашего обсуждения в ви­де дилеммы. Для любого рационалиста открыты только две возможности. С одной стороны, это последователь­ный дуализм, стопроцентное картезианство. С другой стороны—признание психологии, совместимой (в неко­тором смысле) с адекватной теорией человеческого те­ла. О неприемлемости первой альтернативы мы уже го­ворили. Однако и во втором случае рационалист не может выдвинуть никаких эмпирических оснований, ко­торые позволили бы предпочесть рационалистический те­зис эмпиристскому. Ирония судьбы заключается в том, что Хомский намеревался при помощи своей теории рес­таврировать лингвистику как одну из ветвей психологии в противовес таксономическим теориям Блумфилда [1933] и других и тем самым показать неадекватность бихевиористской лингвистики. Однако Хомскому так и не удалось обосновать непротиворечивость следующих утверждений и подкрепить их эмпирическими свидетель­ствами: (1) психика или мозг обладают врожденными структурами, данными до всякого воздействия культу­ры; (2) эти структуры представляются как множества диспозиций, которые не имеют ничего общего с пред-расположенностями или склонностями; (3) эти диспози­ции истолковываются как пребывание в некотором фор­мальном, «логическом» или «функциональном», состоя нии (Патнэм [I960]) «следования»точно определенным правилам, упорядоченным при помощи некоторой ие­рархии. Таким образом, тезис о лингвистике как ветви когнитивной психологии представляется весьма сомни­тельным, поскольку теория психики, которая подразу­мевается в этом тезисе, имеет дело с эмпирически не­проверенными и теоретически невыразимыми характе-

199

ристиками психики и мозга. (Мы еще уделим этому во­просу более пристальное внимание.)

Однако этот спор имеет и более глубокое значение. Рассматриваемые правила должны, во-первых, институ-ционализироваться или по крайней мере приобретать определенное социальное значение; во-вторых, допускать возможность полноценной замены альтернативными си­стемами правил; в-третьих, иметь такую форму, чтобы существа, обладающие способностью устанавливать на­личие этих правил, а также умеющие отличать следо­вание этим правилам от нарушения их, могли в дейст­вительности следовать этим правилам или нарушать их; в-четвертых, допускать возможность их принятия и изменения на основании потребностей подчиняющихся им существ (Швейдер [1956]; Льюис [1969]). Понятно, что при таких условиях даже поведение, на которое накладываются относительно слабые ограничения, будет рассматриваться как поведение, следующее правилам. Однако теория правил неотделима от теории социаль­ной жизни. Только в рамках определенного общества можно установить общие нормы и цели, критерии при­емлемого и неприемлемого поведения, собрать свиде­тельства о наличии достаточно высокого уровня интел­лекта среди существ, подчиняющихся правилам. Корень затруднений рационалистов — в отсутствии концептуаль­ной модели, которая позволяла бы показать, что либо (1) в мозге запрограммирован определенный тип пове­дения, либо (2) дети обладают психикой до всякого влияния культуры. Но первая альтернатива не подой­дет, поскольку речь здесь идет о мозге как физическом теле, и поэтому нам приходится считаться с принци­пом: «физические явления имеют только физические объяснения» (Льюис [1966]), который в таком случае (вопреки явно выраженным установкам Хомского) ве­дет к редукционизму. Вторая альтернатива неудачна, потому что, когда речь идет о психике ребенка, у нас нет никаких оснований предполагать, что дети облада­ют хотя бы минимальными способностями опознания, необходимыми для осознанного использования правил (если, конечно, не принимать крайних вариантов пла­тонизма).

Эти соображения, подчеркивающие культурную, или по крайней мере протокультурную, природу правил, подтверждают, что если личности по существу опреде-

200

ляются при помощи овладения языком — необычайно сложной, подчиненной правилам системы, то личности, безусловно, должны быть культурными сущностями. Однако это не единственное следствие наших соображе­ний. Из самой идеи правил, то есть оснований для раз­личения законного и незаконного, допустимого и недо­пустимого поведения, следует, что акт подчинения пра­вилам и суждения о подчинении правилам возможны только в интенсиональных контекстах. Иначе говоря, может получиться так, что поведение при некотором описании будет удовлетворять данным нормам, а при любом описании—экстенсионально эквивалентном пер­вому—уже не будет удовлетворять им. При такой ин­терпретации из теории Хомского следует, что интенсио­нальные регулярности запрограммированы в психике ребенка. Но в таком случае рационалистический тезис становится совершенно непоследовательным. Мы уста­новили, что из трактовки личностей как культурных сущностей следует, что идентификация личности невоз­можна без обращения к явлениям, для описания кото­рых требуются интенсиональные термины. (Конечно, это не означает, что следует вообще отбросить экстенсио­нальные способы использования языка.) Таким обра­зом, наше рассуждение снова приводит нас, во-первых, к позиции нередукционистского материализма, во-вто­рых, к тем преимуществам, которые дает нам идентифи­кация личности посредством идентификации тела, и, в-третьих, указывает на слабые места распространен­ных редукционистских аргументов. Например, стано­вятся четко видны недостатки того путаного взгляда, согласно которому (законоподобное) кодирование био­логических систем дает нам структурный ключ к глу­бинному «кодированию» (интенсиональных отличитель­ных признаков) человеческих сообществ (Жакоб [1974];

Моно [1971]).

Франсуа Жакоб на основании фундаментального ис­следования способов кодирования макромолекул («ин-тсгронов») утверждает: «Новая иерархия интегронов распространяется от организации семьи до современно­го государства, от этнических групп до объединения на­ций. Все виды объединений основываются на разнооб­разных культурных, моральных, социальных, политиче­ских, экономических, военных и религиозных кодах». Однако при этом Жакоб упускает из виду, что «пра-

201

вилоподобные» приписывания, совершаемые по отноше­нию к молекулам, не могут считаться только метафори­ческими выражениями. Здесь проявляется существенный недостаток, разделяемый лингвистикой в стиле Хомско-го, структурализмом (Леви-Строс [1963]) и моделями обработки информации. Его суть в смешении «молярно­го» и «молекулярного» уровней; при анализе машин такие инварианты наряду с инвариантами правилопо-добного программирования имеют место и на «молеку­лярном», и на «молярном» уровнях. Затем из утверж­дений такого рода делается следующий вывод: либо в случае высших чувствующих существ и личностей пра-вилоподобные инварианты имеют место как на моле­кулярном, так и на молярном уровнях, либо правило-подобные явления должны быть редуцируемы к законо-подобным. Так, Жак Моно утверждает, что «одна из фундаментальных характеристик всех без исключения живых существ заключается в том, что они представля­ют собой объекты, обладающие целью или проектом [молярная характеристика], которые в то же время проявляются в их структуре [молекулярная характери­стика] и через их действия, .[одновременно имеющие молярное и молекулярное значение]». Это свойство, ко­торое Моно называет «телеономией», помогает ему сте­реть всякие грани между правилами и законами, ин­тенсиональным и экстенсиональным порядком и, что наиболее важно, различными многообразиями телеоло­гии. Далее, при описании «принципа определения поня­тия „телеономический уровень"» Моно разъясняет, что «каждой телеономической структуре и каждому телео-номическому действию можно поставить в соответствие определенное количество информации, необходимой для реализации этой структуры и совершения этого дейст­вия».

Хомский также делает аналогичную ошибку, отож­дествляя функциональное и грамматическое описания языка. Пренебрегая молярным характером языка, он ищет вероятные закономерности на молекулярном уров­не (репрезентации языковых универсалий). При этом совершенно не принимается во внимание целесообраз­ная (молярная) неформальность самого акта речи. Раз­витие так называемой «генеративной семантики» (Ла-кофф [1971Ь]; Маккоули [1971а]) свидетельствует о неадекватности взгляда, согласно которому (1) «в грам-

202

матике не существует естественной точки разрыва меж­ду «синтаксической компонентой» и «семантической компонентой», представленной, по Хомскому, уровнем ,,глубинной структуры"» (Маккоули), и (2) не сущест­вует, как показывает пример референциональных кон­текстов (Маккоули {1971Ь]), точки разрыва между «поверхностными» и «глубинными» структурами. С бо­лее общей точки зрения можно сказать, что инварианты на молекулярном уровне имеют законоподобный, а не телеологический характер. Если же, несмотря на это, им придается телеологическая интерпретация, то они (как, например, в случае модели обработки информа­ции) определяются по отношению к молярному пове­дению запрограммированной машины или, если прибег­нуть к метафоре, по отношению к молярному поведению целесообразной системы, для которой не существует никакой известной программы. Использование инфор­мационной модели не требует, чтобы каждая система, к которой эта модель применяется, трактовалась как машина с конечной программой.

Однако здесь мы подошли к новому источнику за­труднений, связанных с природой культурных сущно­стей, а следовательно, с загадкой психических состояний и молярного поведения.


1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   35

Похожие:

О книге дж. Марголиса и его концепции «эмерджентистского материализма» iconМаршал Жуков. Вы знаете его по книгам и фильмам, по кинохронике и фотографиям. Его имя навсегда вписано в историю XX столетия. В новой книге Виктора Суворова
Маршал Жуков. Вы знаете его по книгам и фильмам, по кинохронике и фотографиям. Его имя навсегда вписано в историю XX столетия. В...
О книге дж. Марголиса и его концепции «эмерджентистского материализма» iconВ. Б. Кудрин к новой концепции христианской науки
Говоря о мiре в целом, человек греческой культуры подразумевал актуальное существование всех его моментов, а в латинской культуре...
О книге дж. Марголиса и его концепции «эмерджентистского материализма» iconПредисловие в этой книге
В этой книге изложение геометрических сведений представляет некоторые особенности, облегчающие усвоение предмета
О книге дж. Марголиса и его концепции «эмерджентистского материализма» iconМонография опубликована в книге «Династия уйгурских интеллектуалов»
Не допускается тиражирование, воспроизведение текста или его фрагментов с целью коммерческого использования
О книге дж. Марголиса и его концепции «эмерджентистского материализма» icon-
Этот вопрос отвечает их имам Ниаматулла Аль-Джазаири в книге «Анвар-аннуамания» (2 том, стр. 360): «И если мы спросим, как можно...
О книге дж. Марголиса и его концепции «эмерджентистского материализма» iconПубликуется по книге: Кузнецов А. Г. Из истории американской музыки. Классика. Джаз. Бишкек: Изд-во крсу, 2008. 130 с
Не допускается тиражирование, воспроизведение текста или его фрагментов с целью коммерческого использования
О книге дж. Марголиса и его концепции «эмерджентистского материализма» iconАльбер Гарро Людовик Святой и его королевство Предисловие к русскому изданию
Людовика IX, что можно ясно представить себе, как он выглядел в разные годы жизни, как вел себя в различных ситуациях, как одевался,...
О книге дж. Марголиса и его концепции «эмерджентистского материализма» iconВиктор Нидерхоффер "Университеты биржевого спекулянта"
Книга Виктора Нидерхоффера его оригинальный взгляд на искусство биржевых спекуляций. В книге он рассказывает о уроках, которые преподнесла...
О книге дж. Марголиса и его концепции «эмерджентистского материализма» iconКонспект классного часа на тему
Цель: открыть для детей имя Д. С. Лихачева через обзор его творчества в книге «Письма о добром и прекрасном»; учить думать, размышлять...
О книге дж. Марголиса и его концепции «эмерджентистского материализма» icon«Мэри Стюарт. Хрустальный грот. Полые холмы (Авторский сборник)»: аст; 2001 isbn 5 17 009276 8
Артура. История в книге облекается живой яркой плотью романтического рассказа о детстве и отрочестве будущего короля, а также о жизни...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib2.znate.ru 2012
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница