Некоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)»




Скачать 16,39 Kb.
НазваниеНекоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)»
страница1/4
Дата04.02.2016
Размер16,39 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3   4
Некоммерческое Партнёрство «Редакция журнала ПОЛИС (Политические Исследования)» 2001 №1

ПОСТСОВЕТСКИЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ТРАНСФОРМАЦИИ

Наброски к теории

В.Я. Гельман


ГЕЛЬМАН Владимир Яковлевич, кандидат политических наук, доцент Европейского университета в Санкт-Петербурге.


Принято считать, что наиболее продуктивное осмысление политических процессов в конкретных обществах, странах и регионах рождается на пересечении двух отраслей знаний о политике — сравнительной политологии и страноведения. Взаимодействие этих отраслей при изучении советской и постсоветской политики развивалось непросто: если в 1960 — 1980-е годы советологи во многом заимствовали подходы, разработанные компаративистами [см. Almond 1990], то в первой половине 1990-х годов проблема совместимости претендующих на универсальность концепций с посткоммунистической реальностью стала предметом острой полемики [см. Schmitter, Karl 1994, 1995; Bunce 1995a, 1995b]. К началу 2000 г. эти дебаты, похоже, исчерпаны: анализ постсоветской политики в сравнительной перспективе становится преобладающим. Изучение отдельных аспектов политического развития России и других стран, возникших на территории бывшего СССР, в рамках корпуса теорий сравнительной политологии — идет ли речь о федерализме [Stepan 1999], партийной системе [Голосов 1999] или электоральном поведении [Colton 2000] — действительно открывает перед исследователями значительные познавательные возможности. Однако при анализе трансформации политического режима в постсоветских обществах дело обстоит иначе. Попытки обойтись при описании постсоветской политики категориями типа “гибридный режим” [см. Гельман 1999а; Мельвиль 1999] или “делегативная” [O’Donnell 1994] и прочие “демократии с прилагательными” [Collier, Levitsky 1997] немного добавляют к констатации того факта, что Россия и другие постсоветские общества находятся по ту сторону общепринятых представлений о “переходах к демократии” (см. Solnick 1999). Самым выразительным свидетельством кризиса теоретических подходов к анализу постсоветской трансформации стало проведение осенью 1999 г. на ежегодной конференции Американской ассоциации политических наук круглого стола под названием “Россия как сравнительный случай... чего?” (“Russia as a Comparative Case ... of What?”) [см. Political Science and Politics 1999].


Такая постановка вопроса заставляет вернуться к классификации исследований случаев, предложенной А.Лейпхартом [Lijphart 1971]. Помимо атеоретических и интерпретативных работ, а также исследований случаев, подтверждающих либо опровергающих существующие теории, ученый выделяет изучение “генерирующих гипотезы” (hypotheses-generating) и как отдельный вариант — отклоняющихся случаев. Последние два подхода не только открывают возможность выявления факторов, ответственных за специфику данных случаев, но и позволяют перейти от простого тестирования существующих теорий к построению новых, т.е. тем самым выйти из познавательного тупика бесплодных разговоров на тему “умом Россию не понять” (это — смотря чьим умом!), сделать шаг в развитии “исследовательского цикла” [Skocpol, Somers 1980] изучения постсоветской политики.


Понятно, что решение подобных задач выходит за рамки отдельно взятого текста: оно требует усилий международного научного сообщества. В этой статье я лишь поставлю ряд вопросов, связанных с концепциями демократии и демократизации, и попытаюсь найти на них ответы в свете опыта политического развития постсоветских стран. Для этого в работе будут: а) рассмотрены познавательные перспективы моделей демократии в постсоветском обществе; б) проанализированы объяснительные возможности различных подходов к изучению демократизации; в) определены специфические характеристики процесса трансформации политических режимов в пост-СССР;

г) сформулированы некоторые суждения о том, как (и отчасти — почему) происходит становление политической конкуренции и политических институтов в постсоветском пространстве; д) намечены отдельные соображения по поводу исследовательской повестки дня.


Переопределение понятий: демократия и политический режим


Как ни парадоксально, но 30-летний опыт исследования “переходов к демократии” как самостоятельного направления политической науки (со времени публикации статьи Д.Растоу “Переходы к демократии: попытка динамической модели” [Rustow 1970]) трудно назвать особо продуктивным в отношении изучения собственно демократии. Транзитологи обычно принимали то или иное определение предполагаемой “точки прибытия” процесса перехода практически по умолчанию и без дискуссий [Merkel 1998: 33-35], не задаваясь вопросом о том, в какой мере данное теоретическое построение применимо к изучению обществ в процессе трансформации (вероятно, неприменимых концепций в принципе не существует) и что нового оно позволяет узнать о предмете исследования. Между тем совершенно очевидно, что в свете постсоветской практики наиболее распространенные в литературе модели демократии выглядят недостаточными.


В самом деле, используя известную классификацию Д.Хелда [Held 1996], можно говорить о том, что подавляющее большинство теоретиков “переходов к демократии” явно [см., напр. Huntington 1991; Schmitter, Karl 1991] или неявно ориентируются на одну из двух концептуальных схем: 1) “соревновательный элитизм” в шумпетеровском варианте, при котором единственным критерием демократии по сути оказывается замещение правительственных должностей через свободные и справедливые выборы [Шумпетер 1995: 355]; 2) плюралистическую модель “полиархии” по Р.Далю, в рамках которой главными измерениями политического режима являются “состязательность” и “участие” [Dahl 1971: 2-6], а основными индикаторами демократии — набор гражданских и политических прав и свобод. Ряд теоретиков “перехода к демократии” проводят также дополнительное различие между “минималистским” (процедурным) и “максималистским” (содержательным) наполнениями демократии [см., напр. O’Donnell 1994, 1996, 1998; Diamond 1999] и фиксируют внимание на уровне консолидации новых демократий [Linz, Stepan 1996; Merkel 1998], но очевидно, что для постсоветских обществ эта проблема — по крайней мере, пока — не актуальна, и в дальнейшем в данной работе речь будет идти лишь о “минималистских” аспектах демократии, не затрагивающих, в частности, такие составляющие проблемы, как приверженность демократическим ценностям в массовом сознании и т.д.


Идеалтипический характер обеих указанных моделей создает немалые методологические проблемы при операционализации используемых понятий и измерении конкретных показателей [см., в частности Bollen 1991; Beetham 1994; Fish 1998]. Ни одномерную схему Шумпетера, ни двумерную Даля нельзя свести к бинарным характеристикам — например, в случае России, где из восьми перечисленных Далем индикаторов прав и свобод в той или иной мере “работают” чуть больше половины [см. Гельман 1998; Brown 1999]. Даже простой электоральный тест “свободных и справедливых выборов” не вполне релевантен в эпоху “политических машин” и “партий власти”, когда результаты голосования — даже при наличии конкуренции — во многом обусловливаются потенциалом административной мобилизации масс правящими группами, не говоря уже о систематическом неравенстве условий ведения кампании, как это было в ходе президентских выборов 1996 г. [см. Treisman 1996, 1998; McFaul 1997; Gel’man, Elizarov 1999]. В ситуации, когда выборы не являются механизмом смены власти и не влияют сами по себе на выработку политического курса, их значение имеет качественно иной характер, нежели в рамках шумпетеровской модели. В предельном случае выборы оказываются неконкурентными (инкумбент получает свыше 70% голосов) [см. Vanhanen 1997], однако возможно и создание в рамках правящей группы своего рода “минимально выигрышной коалиции”, которая (вкупе с административной мобилизацией) способна обеспечить действующему носителю “верховной власти” переизбрание при любых обстоятельствах и не допустить смены власти в случае победы “неправильного” кандидата. Речь в данном случае идет не о либеральной критике “электорализма” [см., напр. O’Donnell 1994, 1996; Diamond 1999], согласно которой выборы признаются хотя и необходимым, но явно недостаточным условием демократизации, а о том, что они вообще могут не иметь отношения к демократии, т.е. к электоральной состязательности (по крайней мере, исход этого состязания известен априори). Критерий “свободных и справедливых выборов” непригоден для анализа такого рода явлений — даже с учетом поправки на возможные промежуточные варианты типа “свободных, но несправедливых” выборов [см. Гельман 1999а: гл. 4) “с частичной фальсификацией” [см. Coppedge, Reinicke 1991:49] и проч.


Ненамного больше пользы для осмысления постсоветских переходов приносит и использование двумерной схемы Даля, в которой состязательность дополняется другим измерением — массовым политическим участием, трактуемым прежде всего как право избирать и быть избранным [Dahl 1971: 4]. Разумеется, при историческом анализе становления демократии роль утверждения всеобщего избирательного права очевидна. Но для изучения политики в постсоветских странах с их наследием мобилизованного участия масс (по Далю — “инклюзивная гегемония”) в неконкурентных выборах такой подход не прибавляет ничего принципиально нового, что фактически было показано еще в советскую эпоху [Coppedge, Reinicke 1991: 63-66]. Что же касается более сложных (и модных) схем, трактующих политическое участие в связи с “гражданственностью”, “социальным капиталом” и прочими “правильными” атрибутами демократии [Putnam 1993], то их релевантность по отношению к обществам с развитым клиентелизмом — к каковым относится и пост-СССР [см. Афанасьев 1997] — представляется сомнительной. Дело не только в том, что постсоветский период привел к незначительным изменениям в политическом участии (помимо электорального) и политический активизм в России во многом просто “унаследован” [см. McAllister, White 1994]. Возникновение электоральной политики в форме “политических машин” как инструмента массовой мобилизации и политического контроля взамен прежнего партийного господства [см. Brie 1997] фактически подрывает “гражданское” участие, подменяя его обменом ресурсами — примером тому может служить поддержка региональными властями “правильных” организаций “третьего сектора” в обмен на политическую лояльность с их стороны [см. Белокурова 2000]. Иначе говоря, явления, внешне напоминающие “гражданственность”, приобретают в постсоветском контексте совершенно иное звучание_1_. Формирование реальной “гражданственности” едва ли возможно до возникновения значительного слоя граждан, автономных (прежде всего — экономически) по отношению к властям; а эта автономия в постсоветский период если не уменьшилась, то, по крайней мере, не увеличилась настолько, чтобы иметь существенное значение. Можно предположить, что в пост-СССР поведение масс еще долго будет отражать прежде всего процессы на уровне элит и в этом смысле о “гражданском участии” говорить пока не приходится (некоторые следствия данного феномена будут рассмотрены ниже).


Хотелось бы подчеркнуть, что, критикуя указанные модели, я имею в виду лишь их недостаточную разрешающую способность для анализа политических процессов в пост-СССР. Следуя таким моделям (например, схеме Даля), исследователь вынужден констатировать, будто Россия переживает переход от “авторитаризма мобилизованного участия” к “состязательной олигархии” [Мельвиль 1999], что, скорее, фиксирует проблему, чем решает ее. Возвращаясь к описанной выше типологии Лейпхарта, можно сказать, что в этом отношении случай пост-СССР не вписывается в рамки исследований, подтверждающих или опровергающих теории демократии. Это означает, что для построения теории постсоветского перехода необходимо рассмотреть особенности данного случая и факторы, ответственные за рассматриваемый феномен.


Усилия исследователей в этом направлении, отраженные в современной литературе, можно условно разделить на три группы. Сторонники первого подхода акцентируют внимание на особенностях “двойного” [Przeworski 1991], “тройного” [Offe 1996: ch. 3] или даже более сложного и многогранного [см., напр. Fish 1996] процесса перехода в странах Восточной Европы и пост-СССР, где стартовые условия демократизации заметно отличались от существовавших в Латинской Америке и Южной Европе [Bunce 1995a, 1995b, 1998]. Не отрицая значимости таких особенностей, следует отметить, что сам по себе их учет не дает ответа на вопрос о принципиальных отличиях переходов в Восточной Европе и пост-СССР. Приверженцы второго подхода, в свою очередь, придают первоочередное значение особенностям истории и культуры России, объявляя постсоветские общества априори непригодными для демократии в силу локальных (“расколотая культура” [Ахиезер 1997]) или же глобальных (“столкновение цивилизаций” [Huntington 1996]) причин. Однако подобного рода концепции лежат по ту сторону научного знания, поскольку предлагаемые в их рамках объяснения имеют самодостаточный характер: согласно им, постсоветские общества неспособны перейти к демократии из-за “неправильной” культуры, а “правильная” культура не может там утвердиться при отсутствии демократии [аналогичную критику см. Голосов 1999]. Наконец, третий подход ставит в центр анализа проблемы, связанные с ролью государства в процессе перехода: перефразируя известное высказывание Б.Мура, Линц и Степан выдвинули тезис “нет государства — нет демократии” [Linz, Stepan 1996: ch.2; Stepan 1999]. В данной связи широкое распространение получило определение России и других постсоветских стран как “слабых государств” [см., напр. Волков 1998; McFaul 1998; Solnick 1999; Stoner-Weiss 1999], которым присущи две основные характеристики. Первая из них — существенное ограничение возможностей государства по применению силовых методов принуждения. Иначе говоря, монополия на легитимное насилие со стороны централизованного государства [Волков 1998: 39] подорвана конкуренцией со стороны других акторов (часть которых претендует на то, чтобы выступать от имени “государства”). Другая характеристика — отсутствие верховенства права (rule of law). Последнему феномену, во многом отличающему постсоветские общества от стран Восточной Европы, сопутствуют описываемые в различных работах явления типа “олигархии” и/или “феодализма” [подробный анализ см. Solnick 1999: 805-812], “касикизма” [Кагарлицкий 1999; Matsuzato 1999] и т.д.


Если принять “слабое государство” за точку отсчета, определяющую специфику постсоветских случаев, то при анализе демократии и/или противопоставляемых ей иных форм политических режимов необходимо операционализовать такие понятия, как наличие/отсутствие верховенства права_2_. Очевидно, что на языке неоинституционального подхода [см. North 1990] “верховенство права” будет означать преобладание формальных институтов — или, во всяком случае, готовность основных акторов политического режима следовать универсальным нормам и правилам. В свою очередь, отсутствие верховенства права означает доминирование неформальных институтов, основанных на партикуляристских нормах и правилах (таких, как клиентелизм или коррупция). Оппозицией принципу rule of law выступает принцип arbitrary rule, при котором формальные институты в лучшем случае являются фасадом неформальных или не имеют значения.


В известной мере эта оппозиция формальных и неформальных институтов перекликается с веберовскими идеальными типами рационально-легального господства, с одной стороны, харизматического и традиционного господства — с другой. Однако формальные и неформальные институты не только находятся во взаимной оппозиции, но и очевидно дополняют друг друга: там, где отсутствует rule of law, регулирование происходит через нормы arbitrary rule. Там, где не работают суды и налоговая инспекция, уплата налогов и возврат долгов осуществляются с помощью силового предпринимательства [Volkov 1999]; там, где правительство не подотчетно парламенту, важнейшие решения принимаются не выборными представителями граждан, а в узком кругу “семьи”; там, где политические партии неспособны обеспечить политическую взаимосвязь элит и масс, их функции выполняют основанные на массовом клиентелизме “политические машины” и т.д. Современная постсоветская политика дает немало примеров такого рода замещения формальных институтов неформальными (достаточно вспомнить принятие решения о начале войны в Чечне в 1994 г. или кампанию по переизбранию Б.Ельцина Президентом России в 1996 г.). Очевидно, что даже восстановление монополии на насилие со стороны государства само по себе не решит проблемы преобладания неформальных институтов в постсоветских обществах.
  1   2   3   4

Похожие:

Некоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)» iconНекоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)» 1996 №6?
Некоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)» 1996 №6? 1997 #1, #2
Некоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)» iconНекоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)»
Сравнительная политология, мировая политика, международные отношения: развитие предметных областей*
Некоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)» iconНекоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)»
Мельвиль Андрей Юрьевич, доктор философских наук, профессор, декан факультета политологии, проректор по научной работе мгимо (У)...
Некоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)» iconСаморегулируемая организация некоммерческое партнерство «строительное региональное партнерство» Стандарт организации Система стандартизации
Саморегулируемая организация некоммерческое партнерство «строительное региональное партнерство»
Некоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)» iconСобрание Совета Партнерства Саморегулируемой организации Некоммерческое партнерство «Строительное региональное партнерство»
Саморегулируемой организации Некоммерческое партнерство «Строительное региональное партнерство»
Некоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)» iconСобрание Совета Партнерства Саморегулируемой организации Некоммерческое партнерство «Строительное региональное партнерство»
Саморегулируемой организации Некоммерческое партнерство «Строительное региональное партнерство»
Некоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)» iconНекоммерческое партнерство «нижегородский строительный образовательный консорциум»
Некоммерческое партнерство «нижегородский строительный образовательный консорциум» – как многофункциональный центр прикладных квалификаций...
Некоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)» iconНекоммерческое Партнерство «Национальное общество аудиторов трудовой сферы»
Стандарты саморегулируемой организации. Правила построения, изложения, оформления и обозначения
Некоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)» iconСаморегулируемая организация некоммерческое партнёрство
Д. М. Терентьев, заместитель начальника отдела технического регулирования и нормирования потребления тэр министерства энергетики...
Некоммерческое Партнёрство «Редакция журнала полис (Политические Исследования)» iconФеномен политического времени
Ильин михаил Васильевич, доктор политических наук, профессор, главный редактор журнала “Полис”, зав кафедрой сравнительной политологии...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib2.znate.ru 2012
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница