2 Более того, рассказ отвечает и на вопросы, зачем Минцловой был нужен «мистический треугольник» ипочему она внезапно исчезла




Скачать 38,62 Kb.
Название2 Более того, рассказ отвечает и на вопросы, зачем Минцловой был нужен «мистический треугольник» ипочему она внезапно исчезла
страница1/2
Дата04.02.2016
Размер38,62 Kb.
ТипРассказ
  1   2


+

«Хрустальный мир» Пелевина - диалог с Серебряным веком


В 1908-1910 годах в Москве и Петербурге существовал «мистический треугольник» - секретный союз, организованный оккультисткой Анной Минцловой (1865-1910?) (Carlson 1988, Богомолов 1998). «Треугольник», естественно, состоял из трёх человек - самой Минцловой и двух поэтов-символистов: Андрея Белого (Борис Бугаев, 1880-1934) и Вячеслава Иванова (1866-1949). Семнадцатого августа 1910 года Минцлова загадочно исчезла - села в поезд, отправлявшийся из Москвы в Петербург, и после этого никто в России её не видел (Бердяев 1949: 207, Богомолов 1999: 101-107, Тургенева 189).


Какие цели преследовала Минцлова, создавая «мистический треугольник»? Куда и почему она исчезла?


Ответа на эти вопросы, поставленные современниками Минцловой в начале прошлого столетия и вновь заданные Марией Карлсон в 1988 году, нет и в нынешних исследованиях по Серебряному веку, как явствует из сравнительно недавних работ Николая Богомолова (1998, 1999). Мало того, ни Карлсон, ни Богомолов не дают определённого ответа и на более общий вопрос о роли Минцловой в истории русского символизма, хотя и склоняются к мысли о том, что влияние Минцловой на символизм было скорее положительным.1


Совсем иной ответ на вопрос о роли Минцловой в истории русской культуры - определённый и отрицательный - мы находим не в научном труде, а в художественном тексте, рассказе Виктора Пелевина «Хрустальный мир» (1991).2 Более того, рассказ отвечает и на вопросы, зачем Минцловой был нужен «мистический треугольник» и почему она внезапно исчезла.


Хотя в своём рассказе Пелевин не называет имён ни Минцловой, ни Белого и Иванова, он называет других символистов, а также многие другие знаковые имена эпохи: Александра Блока (1880-1921), Дмитрия Мережковского (1865-1941), Петра Успенского (1878-1947), Освальда Шпенглера (1880-1936), Карла Маркса (1818-1883), Рудольфа Штейнера (1861-1925), Августа Стриндберга (1849-1912) и Фридриха Ницше (1844-1900). Кроме того, Пелевин цитирует тексты как символистов, так и других авторов, а также широко пользуется ссылками на экстратекстуальные знаки времени: картины, статуи, музыкальные произведения и предметы обыденной жизни. Эти скрытые и явные аллюзии к текстам начала XX века, а также общая атмосфера рассказа, насыщенная образами эпохи, говорят о том, что пелевинский текст - это вклад в обсуждение проблем Серебряного века, включая «эпизод с Минцловой». Перед тем, как предъявить доказательства в поддержку этого утверждения, напомню сюжет рассказа.


Сюжет рассказа очень прост. Увлечённые разговорами о смене культурных эпох и попеременным принятием кокаина и эфедрина, два петербургских юнкера не выполнили приказ своего капитана «не пропускать по Шпалерной в сторону Смольного ни одну штатскую …» и позволили трём подозрительным пешеходам пройти к Смольному дворцу (149).


Действие рассказа происходит в ночь с 24 на 25 октября 1917 года. Эта временная рамка сразу, то есть с первых слов автора, устанавливает связь между пелевинскими юнкерами и октябрьской революцией. Мало того, одному из пешеходов, прорвавшихся к Смольному, Пелевин даёт имя: Эйно Райхья. Необычное и потому знаковое имя известного финского большевика - ещё одна деталь, которая связывает рассказ с событиями русской истории, поэтому читатель легко распознаёт ещё более известных большевиков в двух других пешеходах:


На первый взгляд ему было лет пятьдесят или чуть больше, одет он был в тёмное пальто с бархатным воротником, а на голове имел котелок. Лицо его с получеховской бородкой и широкими скулами было бы совсем неприметным, если бы не хитро прищуренные глазки… (150).


…Пожилая седоватая женщина в дрянной вытертой кацавейке. Она была не то что толстой, но какой-то оплывшей, словно мешок с крупой (162).


В первом пешеходе мы узнаём Владимира Ленина (Ульянов, 1870-1924), потому что Пелевин использует его клише-образ, а также и конкретный портрет: бородка, широкие скулы, прищуренный взгляд, - созданный в массовом сознании серией фотографий, сделанных в 1917 году в Петрограде и растиражированных впоследствии официальным советским «искусством». «Ильич» провёл осень и зиму того года на улицах, приветствуя толпу, поэтому он много раз запечатлён в тёмном пальто с воротником. Правда, вместо котелка он чаще носил в холодной России ушанку, а воротник пальто был меховым, но в эмиграции он носил именно котелок и пальто с бархатным воротником. Его фотографии в таком виде тоже существуют, но русский читатель может их не помнить, потому что на них рядом с «вождём» нередко запечатлён и Лев Троцкий (1879-1940). Какое-то время эти фотографии появлялись в советской печати, но сначала с них исчез Троцкий, а потом исчезли и сами фотографии.


Описывая первого пешехода, Пелевин использует не только портретные, но и иные клише, связанные с образом «вождя» в нашем сознании. Мы знаем, что Ленин картавил, любил Апассионату Бетховена и был связан с немцами в первую мировую войну. Вот и пелевинский пешеход картавит в двух из трёх своих личин - в образе человека в котелке и в образе дамы с вуалью. Юнкера замечают странное совпадение: «И обрати внимание, оба картавят. Тот, первый, и эта», и даже комментируют его как возможное «указание высших сил», однако, принимают «указание» скорее легкомысленно: «Да ну и что. Мало ли народу грассирует. Французы вообще все. И ещё, кажется немцы» (157). Слушая мелодию, которую играют немецкие часы, пешеход (уже в третьей своей ипостаси - образе инвалида в коляске) принимает позу «Ильича» с известного портрета Исаака Бродского «Апассионата»:

Часы заиграли. Николай никогда раньше не видел, чтобы музыка - пусть даже гениальная - так сильно и, главное, быстро действовала на человека. Инвалид на секунду закрыл лицо ладонью, словно не в силах поверить, что такую музыку мог написать человек… (164).


Пелевин называет в тексте и сонату, и имя её создателя. Называя имя композитора, он слегка его изменяет, используя немецкий артикль фон вместо ван, чем подчёркивает немецкое происхождение «нечеловеческой» музыки. Далее Пелевин ассоциирует музыку Бетховена с немецкой тактикой психологической подготовки солдат к бою:


Николай… чуть не уронил часы на мостовую - они заиграли. Это были несколько нот напыщенной мелодии - Апассионата, - сказал Юрий. Людвиг фон Бетховен. Брат рассказывал, что немцы её перед атакой на губных гармошках играют (160).


Эндрью Бромфилд, переводчик рассказа на английский язык, приводит имя композитора в его реальной огласовке (ван Бетховен), чем ослабляет внимание к немецким деталям в портрете первого пешехода и, соответственно, устраняет один из важнейших мотивов в пелевинском диалоге с символистами (мы в этом убедимся позже).3


Эйно Рахья в рассказе описан скупо - просто безликий пролетарий в картузе и сапогах, что и понятно, потому что не портрет, а имя финского большевика - культурный знак октябрьской революции. Пелевин даёт ровно столько знаков мифа революции, сколько нужно, чтобы мы ощутили присутствие этого мифа в рассказе. Поначалу мы и воспринимаем рассказ как типичную постмодернистскую игру с культурными и историческими клише, создающими миф русской большевицкой революции.


В этом, историческом, контексте портрет «седоватой женщины» выглядит как описание внешности Надежды Крупской (1869-1939), соратницы и жены большевицкого вождя. «Седоватая женщина» - мнимая сестра милосердия, стоящая за инвалидным креслом:


Перед юнкерами в инвалидном кресле сидел мужчина, обильно покрытый бинтами и медалями. Перебинтовано было даже лицо - в просветах между лентами белой марли виднелись только бугры лысого лба и отсвечивающий красным прищуренный глаз… За креслом, держа водянистые пальцы на его спинке, стояла пожилая седоватая женщина в дрянной вытертой кацавейке. Она была не то чтобы толстой, но какой-то оплывшей, словно мешок с крупой.4 Глаза женщины были круглы и безумны и видели явно не Шпалерную улицу, а что-то такое, о чём лучше не догадываться; на её голове косо стоял маленький колпак с красным крестом … (162)


Это описание, построенное на другой серии фотографий, сделанных в Горках перед смертью Ленина в 1924 году, - жестокая шутка Пелевина, явная всякому, кто видел эти фотографии безумного старика с полными ужаса глазами, покрытого пледом, в инвалидном кресле. Почти на всех фотографиях Крупская стоит или сидит рядом с коляской умирающего мужа.


Признаки инфернального характера, свойственные обоим персонажам: «отсвечивающий красным глаз», «глаза … безумны…, видели что-то такое, о чём лучше и не догадываться», входят в ту же серию деталей, что и музыка особого воздействия, и намекают на соответствующее происхождение большевицкой революции. Непосредственное отношение к этим намёкам имеет и портрет «сестры милосердия». Рассмотрим его внимательнее, потому что на его интерпретации строится центральная гипотеза статьи.


В пелевинском портрете выделены две черты: бесформенная фигура и круглые глаза. Мы видим рыхлую женщину с выпуклыми глазами на фотографических портретах Крупской. Но так же выглядит и Минцлова: на её фотографии мы видим большие круглые глаза на одутловатом лице и расплывшуюся фигуру. И вербальные её портреты, данные современниками, рисуют грузную женщину с выпученными глазами:


Теперь ей было 45 лет (1905-С.Т.). Бесформенная фигура, чрезмерно большой лоб…, выпуклые голубые глаза, очень близорукие, - тем не менее они всегда будто смотрели в необъятные дали (Волошина 124).


Это была некрасивая полная женщина с выпученными глазами (Бердяев 207).


…Безвозрастная, с астматической одышкой…; а глаза, глаза! - близоруко-выпуклые (Евгения Герцык. Цит. по Богомолов 1999: 46)


Мешок, или - толстое тело, уселся в кресло… Минцлова двумя колёсами глаз протыкалась за стены: в пустоты космические (Белый 1933: 320).

Дверь настежь; и вваливалась, бултыхаяся в чёрном мешке (балахоны, носимые ею, казались мешками); просовывалась между нами тяжёлая головища… и щурились подслеповатые и жидко-голубые глазёнки; а разорви их, - как два колеса: не глаза; и - темнели: казалось, что дна у них нет (Белый 1990: 316-317).


Обратим внимание на неуклонное повторение двух указанных черт в описаниях Минцловой, причём Белый употребляет то же сравнение, что Пелевин - мешок. Ещё важнее - пелевинская «сестра милосердия» тоже устремляет свой взгляд в «пустоты», как и Минцлова. Современные нам исследователи отмечают те же признаки в облике Минцловой (включая особенный взгляд) и говорят о её внешнем сходстве с известной теософкой Еленой Блаватской (1831-1891):


She had Mme. Blavatsky’s intense grey-blue eyes and the same hypnotic gaze; … Minclova wore the dark, loose garments favored by Mme. Blavatsky to cover her similarly plump, even obese figure (Carlson 1988: 64).


Анна Рудольфовна Минцлова выделялась прежде всего своим внешним сходством с Блаватской. Полное одутловатое лицо, близорукие глаза навыкате… (Азадовский, Купченко 67).


В статье я буду доказывать, что наряду с «историческим», или «революционным» контекстом, в котором «сестра милосердия» ассоциируется с Крупской, в рассказе есть ещё и «блоковский» контекст, созданный аллюзиями к текстам Блока и других авторов Серебряного века, и в этом контексте на первый план выходит сопоставление «сестры милосердия» с Минцловой. Явным это сопоставление становится с помощью одной детали - красного креста на шапочке «сестры». Красный крест играет важнейшую роль в пелевинском диалоге с представителями Серебряного века о путях русской культуры. В чём состоит эта роль, мы узнаем в конце статьи.


«Блоковский» контекст рассказа создан аллюзиями к стихам, письмам и дневникам Блока, а также цитатами из его стихотворения 1904 года «Я жалобной рукой сжимаю мой костыль…»5 Это стихотворение, написанное 3 июля 1904 года, отражает подавленное настроение Блока в дни визита Белого в Шахматово, когда произошла первая, ещё неясная размолвка между поэтами. Одна из целей, преследуемых Пелевиным при ссылках на этот текст, - напомнить читателю о популярном мифе «дружбы-вражды» Блока с Белым и включить этот миф в символическую ткань рассказа. Я имею в виду литературоведческую традицию рассматривать отношения между этими поэтами как нерасторжимый союз взаимной любви-ненависти: в течение почти двадцати лет, с 1903 по 1921 годы, до самой смерти Блока поэты переписывались, встречались, дарили и посвящали друг другу стихи, и их имена нередко стояли рядом в печати. В результате, современники и биографы Блока и Белого часто пишут о двух поэтах одновременно (См., например: Иванов-Разумник, Мочульский, Орлов).


В своём рассказе Пелевин объединяет современную литературную традицию с двумя древними: русским фольклорным эпосом о трёх богатырях и христианскими агиографическими текстами о св. великомученике Георгии. Как известно, три богатыря Илья Муромец, Алёша Попович и Добрыня Никитич стойко защищали Святую Русь и веру православную от Змея Горыныча, Тугарина Змеевича и других «змеев» в давние периоды истории страны. Назвав своих юнкеров Муромцев и Попович, Пелевин выражает мысль о том, что борьба со змеем актуальна и в современной истории. Кроме того, Пелевин создаёт в рассказе вербальную копию фрагмента популярного полотна «Богатыри» Виктора Васнецова - башлыки юнкеров, сидящих верхом на лошадях, напоминают остроконечные шлемы богатырей-всадников с картины Васнецова.


Образ змия-дракона связывает в рассказе эпос о трёх богатырях с самым известным чудом св. Георгия, когда святой является в образе юноши-воина с копьём, верхом на белом коне, в тот самый момент, когда чудовище-змий изготовляется проглотить очередную жертву, - и пленяет гада. В рассказе содержится множество намёков на этот агиографический и иконографический сюжет - от Георгиевского креста до Медного всадника и вот такой, например, картинки:


Юрий держал ложечку (с кокаином - С.Т.) двумя пальцами, сильно сжимая, словно у него в руке был крошечный и смертельно ядовитый гад, которому он сжимал шею (155).


Обращаясь к этому сюжету, Пелевин, как и в случае с фольклорным эпосом, проводит мысль о том, что поединок со змием вполне может происходить и в современной истории. В рассказе есть сцена, в которой Юрий (русский вариант греческого имени Георгий) Попович верхом на лошади пытается имитировать фальконетовскую статую:

Юрий … вдруг сильно ударил лошадь сапогами по бокам. -Х-х-ха! За ним повсюду всадник медный! - закричал он и с тяжело-звонким грохотом унёсся вдаль по пустой и тёмной Шпалерной. Затем … он даже попытался поднять лошадь на дыбы (147).


Цитаты из пушкинской поэмы («за ним повсюду всадник медный», слегка искажённая «тяжело-звонкой» и легко восстанавливаемая «с тяжелым грохотом») помогают читателю увидеть сходство позы юнкера с позой Петра и воссоздают в нашей памяти статую всадника, попирающего змею копытами своего коня.


Аллюзии к событиям древней истории создают ещё один контекст в рассказе, который назовём условно «мифологическим». В этом контексте юнкера могут быть восприняты как современные заместители древних рыцарей-защитников. Однако же они не выполняют свою спасительную миссию и не защищают Россию от её вечного врага в начале двадцатого века.


Как ни странно, тема миссии или духовного подвига постоянно возникает в диалоге юнкеров. Юрий, например, говорит Николаю Муромцеву, что Рудольф Штейнер показывал ему в Дорнахе древнюю гравюру, на которой были изображены два рыцаря. Штейнер сказал, что один из рыцарей - Юрий, и что он «отмечен особым знаком и должен сыграть огромную роль в истории», потому что «в духовном смысле» он стоит «на некоем посту», защищая мир от «древнего демона, с которым когда-то сражался» (165). Николай, в свою очередь, видит «странные подобия сновидений», в которых «они с Юрием едут по высокому берегу реки … и даже вроде бы не они с Юрием , а какие-то два воина» или «они с Юрием…сквозь клубы тумана» мчатся «на конях навстречу чудищу» (153, 167).


В своих сновидениях Николай видит ещё и Петроград или даже всю Россию в образе чудесного города:


…Померещился огромный белый город, увенчанный тысячами золотых церковных головок и как бы висящий внутри огромного хрустального шара, и этот город - Николай знал это совершенно точно - был Россией (167).


Россия так прекрасна в этих видениях, «что у Николая на глаза навернулись слёзы». Правда, как только кончается действие кокаина или эфедрина, исчезают и волшебные сны, и юнкера опять обнаруживают себя на «безлюдных и бесчеловечных петроградских проспектах» (147). С переходом от эйфории к «отходняку» меняется и отношение юнкеров к России - от жертвенной любви к ненависти:


-Мы защитим тебя, хрустальный мир, - прошептал он и положил ладонь н рукоять шашки (166).


- «Хр-р-рустальный мир», с отвращением к себе и ко всему на свете подумал Николай. Недавние видения показались ему настолько нелепыми и стыдными, что захотелось в ответ на хруст стекла так же заскрипеть зубами (168).


Два контрастирующих образа Петербурга в рассказе - сияющий и прекрасный в сравнении с мрачным и промозглым, - а также перепады в настроении юнкеров от восторга к отвращению напоминают резкие смены состояний лирического «я» Блока. В 1903 году его лирический герой вдруг меняет рыцарскую преданность «Вечно Юной» в Стихах о Прекрасной Даме (1904, написаны в 1901-1902) на «жестокую арлекинаду» в циклах Распутья (1902-1904) и Пузыри земли (1904-1905), а потом ещё резче в 1907 - в цикле Страшный мир (1909-1916). Биографы считают, что эти резкие переходы от восхищения к страшному разочарованию вызваны, во-первых, внешними событиями, во-вторых, кризисами внутренней жизни поэта (Мочульский 59-60, Орлов XVIII-XIX, XXXIII-XXXIV). Белый тоже проходил через эмоциональные кризисы в эти годы, что отразилось в его стихах 1903 года и в книге стихов Урна (1909) (Мочульский 273, 293).


Многие стихи Блока и Белого, написанные до конца 1903 года, - это мистико-романтические гимны в духе Владимира Соловьёва (1853-1900) с его мистико-эсхатологической идеей Вечной Женственности. В 1903 году в стихах Блока «строгие мистические ноты сменились чем-то демоническим», по мнению Сергея Соловьёва (165), а позднее оба поэта, и Блок, и Белый - разочаровались в идеале Вечной Женственности. В стихах 1907 года объектом их мистического поклонения является не Прекрасная Дама, а Россия, что особенно ощутимо в стихотворном цикле Блока Родина (1907-1916) и заметно в книге стихов Белого Пепел (1908).


Объединяя литературный миф Блока-Белого с древними рассказами о спасителях от змия-дракона, Пелевин включает двух поэтов в дискуссию о духовной миссии человека и его участии в мировой истории. Если рассматривать участие русских символистов в истории с этих позиций, их роль не назовёшь успешной. Поэты-символисты были призваны (как сами о том писали) защитить возлюбленную ими Родину от древнего врага-демона, но не распознали демона в революции, и не только не боролись против неё, а напротив - приветствовали: Блок в поэме Двенадцать (1918), а Белый в поэме Христос воскресе (1918).


Предыдущее предложение могло бы послужить заключительным выводом о диалоге Пелевина с русскими символистами, если бы мы не знали о существовании «сестры милосердия» с красным крестом на шапочке и о «мистическом треугольнике». «Треугольник» возник в 1908 году и существовал до 1910 года, благодаря усилиям Минцловой, которая старалась организовать «секретное Братство Рыцарей Истины … чтобы спасти мир от восточных оккультистов и демонических сил».6 Это один из источников идеи ассоциировать в рассказе русских символистов (в виде двух юнкеров) с древними рыцарями.


Проблемами, которые обсуждались в «треугольнике» - восточные оккультисты, панмонголизм, тайные враги, демонические силы, рыцарство, роза и крест, спасение России, - Минцлова пыталась увлечь не только Белого и Иванова, но и философа Николая Бердяева (1874-1948), и Блока, но не преуспела (Бердяев 298, Carlson 1993: 92).


В своих воспоминаниях о том, как Минцлова пыталась привлечь его на свою сторону, Бердяев приводит эпизод, который непосредственно связывает события его жизни с пелевинским рассказом и позволяет предположить, что мифологический подтекст рассказа, а также позиция Пелевина относительно Минцловой сложились отчасти благодаря бердяевским воспоминаниям:7

Я воспринимал влияние Минцловой как совершенно отрицательное и даже демоническое. С ней у меня было связано странное видение… Я лежал в своей комнате, на кровати, в состоянии полусна; я ясно видел комнату, в углу против меня была икона и горела лампадка, я очень сосредоточенно смотрел в этот угол и вдруг, под образом, увидел вырисовавшееся лицо Минцловой, выражение лица её было ужасное, как бы одержимое тёмной силой; я очень сосредоточенно смотрел на неё и духовным усилием заставил это страшное видение исчезнуть, страшное лицо растаяло. Потом Ж., которая обладает большей чувствительностью, видела её в форме змеи, с которой мне приходилось бороться (Бердяев 208).


Вот, что видела Ж., то есть Евгения Рапп, чей рассказ Бердяев приводит в том же тексте:

Рано утром была послана коляска, чтобы встретить Минцлову на вокзале… Я лежала на кушетке в каком-то странном полусне. О приезде Минцловой я не думала, и вдруг, неожиданно, я увидела себя в нашем парке, погружённом в предрассветные сумерки. Н.А. (Бердяев - С.Т.) стоял около пруда и пристально всматривался во что-то, ползущее по стальной поверхности пруда. Я увидела длинную змею, которая, извиваясь, приближалась к нему. Меня охватил ужас. Я видела голову змеи, мертвенно бледную, которая напоминала голову женщины с огромными, мутными глазами. Эти глаза впивались в Н.А. Он стоял неподвижно, как зачарованный, и в то мгновение, когда когти змеи впились в землю и она подползла к нему, он выхватил кинжал и вонзил его в голову змеи. Кровавые полосы поползли по стальной поверхности пруда. В это мгновение я услышала голос Минцловой, которая выходила из коляски. Несмотря на все усилия, Минцловой не удалось привлечь Н. А. к тому оккультному ордену, к которому она принадлежала (Бердяев 208).


Теперь о Блоке. Хотя он и отказался участвовать в кружке Минцловой, темы «треугольника» его интересовали: он говорил и писал о панмонголизме, демонических силах, рыцарстве, розе и кресте, и спасении России - как в своих художественных текстах, так и в дневниках и письмах. В переписке Блока с Белым страх Минцловой перед «восточными оккультистами» сплетался с идеей панмонголизма Владимира Соловьёва.


В своих работах 1890-х годов Соловьёв пророчествовал гибель России и всего христианского мира в результате победы «жёлтых орд», которые придут с Дальнего Востока, и призывал западные страны поднять «крест и меч» в борьбе против «Дракона Востока». В своём стихотворении 1894 года, написанном под впечатлением японо-китайской войны, Соловьёв предрекает гибель России-«третьего Рима», только наказание придёт на этот раз, - говорит поэт, - не с Ближнего, как при падении Константинополя-«второго Рима», а с Дальнего Востока:


Панмонголизм! Хоть имя дико,

Но мне ласкает слух оно.

Как бы предвестием великой

Судьбины Божией полно



Смирится в трепете и страхе

Кто мог завет любви забыть…

И третий Рим лежит во прахе,

А уж четвёртому не быть.


Блок позднее использовал две первых строчки этого стихотворения в качестве эпиграфа к «Скифам». Тему Запада и Востока, арийской культуры и «жёлтой опасности» Соловьёв развивает также в эссе «Три разговора» (1900) и в «Краткой повети об Антихристе» (1900), что нашло горячий отклик у русской интеллигенции того времени, особенно после поражения русской армии в войне с Японией в 1905 году.


Идея панмонголизма произвела глубокое впечатление на Блока и Белого ещё в юности, а после встречи с Минцловой заняла важное место в их переписке. В своих письмах 1911 года Блок и Белый берут на себя подвиг спасения России и всего христианского мира от «жёлтой опасности». Блок пишет Белому 12 марта 1911 года:


…Всё «моё» и всё «не моё», равно великое: «священная любовь», и 9-е января, и Цусима - и над всем единый большой, строгий, милый, святой крест… У нас - дело: … мы на «флагманском корабле» … я каждый день готовлюсь к сражению (Блок-Белый 250).


В своих ответных письмах от 15 и 20 марта Белый сравнивает будущие сражения, о которых пишет Блок, с Куликовской битвой 1380 года, чтобы представить постоянные войны России против «жёлтых орд» как символ вечной борьбы христианства с демоническими силами:


И то, что мутило наши души, теперь оно начинает грохотать на востоке: скорее бы… «Куликово поле» … Гибель подстерегает каждого из нас ежеминутно … как русских … Но наплевать. Даже и смерть … на поле Куликовом - ясная смерть. Принимаю твои слова об испытании, может быть, уже близком (Блок-Белый 251).


…Мы русские, а Русь - на гребне волны мировых событий. Русь чутко слушает, и её чутко слушают. Я, Ты, мы не покинуты в сокровенном; за нами следят благие силы, не покинут нас, поскольку мы - русские. И от поля Куликова по всем полям русским прокатится: «За Русь, за Сичь, за козачество, за всех христиан, какие ни есть на свете…» Аминь8 (Блок-Белый 253).


Пелевин включает тему панмонголизма в текст рассказа путём ссылки на хорошо известную неприязнь Блока к жёлтому цвету. Как пишет Владимир Орлов в комментарии к дневнику поэта, «Жёлтая кровь, желтокровие, просто жёлтое («жолтое») - на языке Блока: всё пошлое, низменное, благополучное» (Орлов 1963: 478, комм. 44). В Дневнике Блока находим следующую запись о «жёлтой опасности» (14 ноября 1911 года):


Мы позёвывая говорим о «жёлтой опасности» . Аничков раз добродушно сказал мне (этим летом): «Вы узко мыслите. Цусима - неважное событие. С Японией воевала не Россия, а Европа». Так думают все офицеры, кончая первым офицером,9 всё ползёт, быстро гниют нити швов изнутри («преют»), а снаружи остаётся одна видимость.


Так и мы: позёвываем над жёлтой опасностью, а Китай уже среди нас. Неудержимо и стремительно пурпуровая кровь арийцев становится жёлтой кровью… Остаётся маленький последний акт: внешний захват Европы. Это произойдёт тихо и сладостно внешним образом. Ловкая куколка-японец положит дружелюбно ручку на плечо арийца, глянет «живыми, чёрными, любопытными» глазками в оловянные глаза бывшего арийца … Надо найти в арийской культуре взор, который мог бы бестрепетно и спокойно (торжественно) взглянуть в «любопытный, чёрный, пристальный и голый» взгляд… (Блок Т.7: 89. Курсив автора записи).


Мы находим важные соответствия между этой дневниковой записью и стихотворением Блока, процитированном в рассказе («Я жалобной рукой…»). Рассказ начинается эпиграфом - двумя последними строчками первой строфы:


Вот третий на пути. О, милый друг мой, ты ль?

В измятом картузе над взором оловянным?


Заканчивается рассказ двумя последними строчками этого стихотворения …


И дальше мы бредём. И видим в щели зданий

Старинную игру вечерних содроганий.


Две строчки второй строфы цитируются внутри рассказа:


Заборы, как гробы. В канавах преет гниль.

Всё, всё погребено в безлюдьи окаянном!


Излюбленный блоковский символ духовного распада гниль представлен двумя синонимами гнить/гниль и преть в обоих текстах (стихотворении и дневниковой записи). В дневниковой записи мы находим прилагательное оловянный и существительное взор, а в стихотворении эти слова соединены в словосочетание взором оловянным. Ключевое слово в этом сочетании - оловянный - очень редко используется Блоком. В дневниковой записи поэт использует этот эпитет для объединения трёх слов: глаза, взор, взгляд в один общий образ - оловянный взор арийца. Я думаю, что Пелевин цитирует стихотворение, в частности, для того, чтобы привлечь наше внимание к двум блоковским образам: «жёлтая кровь» как символ духовного распада и «ариец» как представитель западной культуры перед лицом культуры восточной, точнее, дальневосточной - японской, китайской и монгольской (Пелевин, возможно, присоединяет сюда и Тибет).


Другой элемент стихотворения, важный для рассказа, - это «третий на пути». Рассказ начинается с этой строчки, хотя это не первая, а третья строка стихотворения. Пелевинская настойчивая игра с числами три и два (три богатыря-два юнкера, три пешехода-две женщины, три трупа-двое карманных часов и т.д.), особенно в случае «недостающего» богатыря в современных командах рыцарей - два юнкера и два поэта, - наводит читателя на мысль о том, что в рассказе есть третий главный герой. Стихотворная строчка объясняет, что герой этот не вместе с юнкерами, а «на пути». Пелевин как бы продолжает это объяснение на второй странице рассказа:


Но чтобы не пропустить кого-то к Смольному по Шпалерной, надо, чтобы кроме двух готовых выполнить приказ юнкеров существовал и этот третий, пытающийся туда пройти (149).


Позднее юнкера встречают «третьего», воплощающегося по очереди в трёх пешеходов, один их которых предстаёт в трёх личинах. Во всех этих образах, кроме «сестры милосердия» (о ней позже), подчёркивается их принадлежность к западной культуре: первый пешеход ругается по-немецки и грассирует, как немец, любит немецкую музыку, убивает людей цепочкой от немецких часов и одет так, как одевался Ленин в западно-европейской эмиграции. Третий пешеход - финн. Информация, полученная из первых строчек стихотворения и «обогащённая» отсылкой к Дневнику, снимает всякие сомнения: «третий» в рассказе - ариец. Дальше в рассказе этот символ получает, казалось бы, неожиданное развитие.


В конце рассказа Эйно Райхья везёт оружие в тележке с рекламой лимонада, «идиотизм и пошлость» которой Николай отмечал ещё в самом начале рассказа (147-148):


Перед собой пролетарий толкал вместительную жёлтую тележку с надписями «Лимонадъ» на боках, а на переднем борту тележки был тот самый рекламный плакат, который бесил Николая даже в приподнятом состоянии духа, - сейчас же он показался всей мировой мерзостью, собранной на бумаге (168-169).


Юнкера пропускают Эйно с его тележкой в Смольный, хотя он и обещает «напоить всю Россию» своим «лимонадом».


Пелевинская метафора «жёлтый лимонад» как диавольская отрава, погубившая Россию, - это бесспорная разработка блоковского образа «жёлтой крови», достаточно взглянуть на термины, которыми Николай описывает своё отношение к жёлтому рекламному плакату: «пошлость» и «мерзость». Эти слова в устах Блока - знаки перехода западной цивилизации в буржуазную фазу. Блок воспринимал этот переход как духовный распад, ведущий к бездуховной культуре, и обвинял в этом распаде «жёлтую кровь», то есть восточное влияние, которое тайно поставляло духовную отраву западным народам. Собственно, об этом и говорят строки в Дневнике: «Неудержимо и стремительно пурпуровая кровь арийцев становится жёлтой кровью».


Пелевинский же «жёлтый лимонад» приходит не с Востока, а с Запада: тележку привозит финн, а его соратник, первый пешеход, если и не совсем немец (мать Ленина-Ульянова была из обрусевших немцев), то послан немцами. На массовом уровне прочтения текста Пелевин, конечно, имеет в виду ленинские связи с правительством Германии во время первой мировой войны и обвиняет немцев в помощи большевикам. Но на более глубоком уровне он указывает на распад Теософского общества в 1907-1912 годах, осуществлённый Рудольфом Штейнером, австрийцем, работавшим в Германии, и тем раскрывает перед нами сложную картину предреволюционной деятельности оккультных сект.


Штейнер начал отделяться от «восточной» ветви теософской школы и создавать «западную» ветвь в 1907 году, на мюнхенском конгрессе теософов, и окончательно отошёл от Теософского общества, создав Антропософское в 1912 году в Дорнахе, в Швейцарии (Carlson 1988: 66, Азадовский и Купченко 146). Он стремился принизить значение буддистских традиций в теософии и взамен предлагал усилить влияние «христианского» розенкрейцерского учения. В письме из Мюнхена от 21 мая 1907 года Минцлова писала:


Недавно совершилось очень важное событие в оккультном мире. Эзотерическая школа разделилась на восточную и западную. Восточная в руках Mrs. Besant, а вся христианская мистика и Розенкрейцерство - отныне во главе этой школы Д-р (то есть Штейнер - С.Т.) (Богомолов 1999: 44).


Штейнер представлен в рассказе вполне ощутимо: его имя названо не однажды и, кроме того, Пелевин даёт множество явных и скрытых ссылок на учение «Д-ра»10 и на его влияние в русских теософских и символистских кругах в начале XX века. Штейнер устанавливал контакты с русскими теософами и интеллигенцией в целом, используя разные каналы. В 1906 году он намеревался прочитать серию лекций неподалёку от Калуги, но отложил свой приезд из-за русско-японской войны и революции 1905 года. Вместо этого, он прочитал несколько лекций специально для русских теософов в Берлине, в сентябре и ноябре 1905 года, и в Париже, в мае и июне 1906 года (Carlson 1993: 96, Азадовский и Купченко 151-152). В 1912 году он пригласил русских, в том числе и Белого, на строительство Гетеанума в Дорнахе. Уже цитированная сцена встречи Юрия со Штейнером в Дорнахе - явная ссылка на антропософский период в жизни Белого (Белый 1982, Тургенева 187-203, Спивак, Мочульский 327-330).


Одна из скрытых аллюзий к учению Штейнера - сцена передачи Юрию пяти ампул с эфедрином:


Один из юнкеров тем временем отделился от группы и подъехал к Юрию. Это был Васька Зиверс, … в училище его не любили за преувеличенный педантизм и плохое знание русского языка, а с Юрием, отлично знавшим немецкий, он был накоротке. …Васька быстро положил в неё (ладонь - С.Т.) крохотный свёрточек. …Он развернул Васькин свёрток … внутри было пять ампул … Юрий пожал плечами. - …Педант называется, берёт кокаин, а отдаёт эфедрином (160)


Фамилия Васьки - это фонетическая версия (немецкое произношение) фамилии ближайшей сотрудницы Штейнера Марии фон Сиверс (1867-1948),11 которая стала его женой в 1914 году. Она помогала Штейнеру устанавливать и поддерживать контакты с русскими с 1906 по 1925 годы.12


Мария фон Сиверс была правой рукой Штейнера в организации лекций в Европе, включая ту серию лекций, которой особенно восхищались Белый и другие русские антропософы. Эти лекции, прочитанные в Христиании (нынешний Осло) в октябре и в Колоне в декабре 1913 года были записаны слушателями и разошлись в России под названием Пятое Евангелие. Пелевинские пять ампул с эфедрином - намёк на Пятое Евангелие и на роль христианского учения в теории Штейнера.


Оттого, что юнкера ужасно себя чувствуют после васькиного эфедрина, они позволяют Эйно Райхья пройти к Смольному. По той же причине им не удаётся задержать инвалида и его спутницу, которая к тому же снайперски стреляет:


Инвалид вскочил с кресла и быстро побежал в сторону Литейного; следом, стуча солдатскими сапогами, побежала сестра милосердия. Николай сдёрнул с плеча карабин, повозился с шишечкой предохранителя и выстрелил вверх.

- Стоять! - крикнул он.

Сестра на бегу обернулась и дала несколько выстрелов из нагана - завизжали рикошеты, рассыпалась по асфальту выбитая витрина парикмахерской… Николай опустил ствол и два раза выстрелил наугад: беглецов уже не было видно (164).


Если иметь в виду, что Минцлова была главным помощником фон Сиверс в поддержке контактов Штейнера с русскими и передавала записи его лекций в Петербург и Москву,13 то станет ясно, что «сестра» и Васька действуют заодно, преследуя одну и ту же цель. Таким образом, можно, наконец, сделать вывод о пелевинском ответе на вопрос об участии Минцловой в истории русского символизма и её роли в истории русской культуры. Пелевин говорит в своём рассказе, что Минцлова играла определённую и очень серьёзную «духовную» роль в подготовке и победе русской революции. В чём эта роль состояла, станет понятно, когда мы поймём значение детали «красный крест» на шапочке «сестры».


Современники Минцловой пишут о том, что она была послана либо Штейнером, либо розенкрейцерами с секретным заданием оказать влияние на ведущих представителей русской культуры того времени («удельных князей русской культуры», как Минцлова их называла) - Белого, Блока, Бердяева и Иванова:


В круг его (Белого - С.Т.) жизни вошла «оккультистка» и ясновидящая Анна Рудольфовна Минцлова, вызванная на это, как она говорила, словами Белого о розенкрейцерах в предисловии к его книге Урна … Она горела стремлением создать круг людей в помощь стоящим за ней руководителям борьбы с угрожающими человечеству в близком будущем катастрофами (Тургенева 90).


…Я обратил внимание на Минцлову, когда она приехала для уловления в антропософские сети А. Белого и молодых людей, группировавшихся вокруг него. Она была послом Штейнера в России … Позднее молодые люди, во всём склонные видеть явления оккультного характера, говорили то, что она скрылась на Западе, в католическом монастыре, связанном с розенкрейцерами; то, что она покончила с собой, потому что была осуждена Штейнером за плохое исполнение его поручений (Бердяев 207-208).14


Учитывая сказанное выше, нам придётся признать, что в «блоковском» контексте рассказа красный крест на шапочке женщины - розенкрейцерский. Пелевин говорит нам таким способом о принадлежности «сестры»- Минцловой к розенкрейцерам или близким к ним кругам и о её секретном задании. Задание состояло в том, чтобы сбить «удельных князей русской культуры» с толку, направив их внимание в сторону Востока, в то время, как духовный враг шёл с Запада. Эту задачу она блестяще выполнила и «исчезла», то есть попросту уехала в 1910 году, потому что цель была достигнута - в 1911 году символисты безостановочно писали друг другу о своём духовном подвиге борьбы с «жёлтыми ордами». 15

Статья написана в 2001 году

  1   2

Похожие:

2 Более того, рассказ отвечает и на вопросы, зачем Минцловой был нужен «мистический треугольник» ипочему она внезапно исчезла iconРодительская азбука взаимодействия с ребёнком
«Вот папа». Девочка, довольная и счастливая, берёт «папу» с ладони и убегает. Как мама догадалась, что можно сделать так? Зачем ребёнку...
2 Более того, рассказ отвечает и на вопросы, зачем Минцловой был нужен «мистический треугольник» ипочему она внезапно исчезла iconТики. 10 класс (Гайфуллина Г. И.)
Более тщательно надо относится к таким, сложным для учащихся, понятиям как дифференциал, график и производная обратной функции, разложение...
2 Более того, рассказ отвечает и на вопросы, зачем Минцловой был нужен «мистический треугольник» ипочему она внезапно исчезла iconСтатья: «Проектная методика и особенности её использования при обучении иностранному языку (английскому)»
Зачем нужен метод проектов в преподавании иностранных языков и как он может быть использован с учетом специфики предмета?
2 Более того, рассказ отвечает и на вопросы, зачем Минцловой был нужен «мистический треугольник» ипочему она внезапно исчезла iconЧто символизирует «Черный квадрат»?
Эти вопросы ищите в музее А. В. Суворова. А еще вы узнаете, почему здание музея так похоже на церковь, что находилось в нём раньше,...
2 Более того, рассказ отвечает и на вопросы, зачем Минцловой был нужен «мистический треугольник» ипочему она внезапно исчезла iconРеферат на тему «Зачем нужен спорт современному человеку»
Попеременная смена умственной и физической активности просто необходима нашему организму (утром охотимся на мамонта, вечером пишем...
2 Более того, рассказ отвечает и на вопросы, зачем Минцловой был нужен «мистический треугольник» ипочему она внезапно исчезла iconКонспект урока литературы в 8 классе
Наш разговор о русской литературе XX века завершает рассказ Людмилы Улицкой «Бедные родственники». Это автор, чье творчество, несомненно,...
2 Более того, рассказ отвечает и на вопросы, зачем Минцловой был нужен «мистический треугольник» ипочему она внезапно исчезла iconЛекция Крейга Калхуна «Теории модернизации и глобализации: кто и зачем их придумывал»
Рофессор Нью-Йоркского университета Крейг Калхун на тему «Теории модернизации и глобализации. Кто и зачем их придумывал?». Для того...
2 Более того, рассказ отвечает и на вопросы, зачем Минцловой был нужен «мистический треугольник» ипочему она внезапно исчезла iconТеатр при Петре Великом и его первых последователях
«Часослова», и «Псалтири», но еще и иностранным языкам: латинскому и польскому; при всем том Алексей Михайлович был первым царем,...
2 Более того, рассказ отвечает и на вопросы, зачем Минцловой был нужен «мистический треугольник» ипочему она внезапно исчезла iconВо все времена, от наскальной живописи в Сахаре до полотен Сальвадора Дали, человек был и остаётся главной темой изобразительного искусства. Виллендорфская
Более того образ человека, его пропорции нашли воплощение в архитектурных произведениях от античных и древнерусских храмов до современных...
2 Более того, рассказ отвечает и на вопросы, зачем Минцловой был нужен «мистический треугольник» ипочему она внезапно исчезла iconИндюк весит 12 кг. Сколько он будет весить, если встанет на одну ногу?
И так продолжала она свои полеты взад и вперед до тех пор, пока велосипедисты не съехались. Тогда пчела успокоилась и села на голову...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib2.znate.ru 2012
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница