Концепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы




НазваниеКонцепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы
страница1/2
Дата04.02.2016
Размер47,1 Kb.
ТипДоклад
  1   2

karpacheva

Доклад О.А. Карпачевой, кандидата культурологии, старшего преподавателя Государственной Академии Славянской культуры на заседании Общества психотерапевтов, 27 май 2010.

Тема: Концепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы.


О.К.: - Добрый день, позвольте представиться: Олеся Карпачева, кандидат культурологии, преподаю английскую литературу в Государственной Академии Славянской культуры, защитила диссертацию по теме «Культура западного средневековья в восприятии русского символизма». В диссертации доказывался тезис о том, что русские символисты на рубеже 19-20 вв. в России воссоздавали элементы западно-европейской средневековой культуры в жизни и творчестве.

В рамках сегодняшнего доклада рассматривается генезис концепции романтической любви в европейской культуре, дается ретроспективный обзор литературных текстов от Средневековья до современности сквозь призму идеи о романтической любви, а также основные литературные схемы и символы романтической любви.

В докладе формулируется тезис о том, что понятие романтической любви, в ее западно-европейской форме, является стереотипом, сопровождающим человека, от рождения до самой смерти. Одна из форм существования и успешной трансляции этого стереотипа – литература.

Дневник человечества, как метафорически называют литературу, отражает мировоззрение общества в определенный исторический момент, так же как является способом познания мира, бесценным документом, фиксирующим картины мира разных эпох и культур. Вместе с тем, литература оказывает существенное влияние на формирование личности, и современников, и будущих поколений, являет собой источник состоявшихся мнений по всем важным вопросам человеческого бытия. Одной из главных тем литературы, разумеется, будет любовь.

В одном из современных контекстов (телесериал) нашлась интересная метафора по поводу романтической любви. Героиня говорит: «я не вышла замуж, потому что никогда не была влюблена», а главный герой произносит в ответ – «она не выходит замуж, потому что никогда не была влюблена. Я как-то написал этот слоган для рекламы колготок». – «Но для многих любовь – это не слоган» - возражает героиня. – «Вы имеете в виду настоящую любовь? Молнию, пронзившую ваше сердце, когда вы не можете ни есть, ни работать, вам не терпится пожениться и начать делать детей? У вас этого не было по простой причине: такой любви не существует. То, что принято называть любовью, придумано такими циниками как я, чтобы продавать колготы».

Существенно в этом высказывании нашего современника не то, что герой отрицает существование романтической любви, а то, что он считает, что саму тему романтической любви можно с успехом использовать для... увеличения продаж, скажем, колготок. И романтическая любовь – способ успешной манипуляции массовым сознанием. Подобный подход обычно называют циничным, однако, в этом высказывании гораздо меньше цинизма, чем кажется на первый взгляд.

Человек рождается и умирает, но этот мир навязывает ему свои правила, чтобы он об этом забыл. Одним из таких «правил» будет правило «обязательно испытать в жизни романтическую любовь».

Сценарий романтической любви в той форме, в которой мы сегодня привыкли ее безошибочно распознавать, в ранней литературе встречается в греческом романе. В отличие от романа нового времени с его свободным сюжетом, содержание греческих романов и их основные персонажи были строго заданными. Роман греческого типа позднее лег в основу рыцарского романа средних веков. М.М.Бахтин в работе «Формы времени и хронотопа в романе» описывает сюжетную схему романа греческого типа следующим образом: «…юноша и девушка, таинственного происхождения, немыслимой красоты и целомудрия, брачного возраста, неожиданно встречаются на торжественном празднике, вспыхивают друг к другу внезапной и мгновенной страстью, непреодолимой как рок, как неизлечимая болезнь. Однако брак между ними не может состояться сразу, но сталкивается с массой препятствий: разлука, ищут друг друга, находят, снова теряют и т.д. Среди препятствий обыкновенно: несогласие родителей, предназначающих им других жениха/невесту (ложные пары), бегство возлюбленных, их путешествия, морская буря, кораблекрушение, чудесное спасение, нападение пиратов, плен и тюрьма, войны, битвы, продажа в рабство, мнимые смерти, переодевания, узнавание – неузнавание, мнимые измены, искушения целомудрия и верности, ложные обвинения, судебные процессы + на протяжении всего романа большую роль играют всякого рода предсказания, вещие сны, предчувствия, сонное зелье. Заканчивается роман благополучным соединением возлюбленных в браке».

Под влиянием этой схемы складывается культурный код романтической любви, который продолжает определять частную жизнь многих индивидов и в 21 веке. Культурный код романтической любви мы узнаем в детстве из сказок, позднее из романов и по свидетельствам окружающих, и, наконец, – из собственного личного опыта. Однако, наличие личного опыта в части романтической любви вполне может быть обусловлено: а) необходимостью ее испытать, как это диктуется социумом (высший смысл/ценность жизни, см. выше: правила жизни); б) тем обстоятельством, что книги и люди, пережившие опыт романтической любви, используют сходные вербальные конструкты для описания этого чувства и предлагают конкретную модель для подражания.

Культурный код романтической любви хорошо сохранился и по-прежнему предполагает, что: влюбленный человек определяет и оценивает романтическую любовь как необыкновенный и желанный опыт в его жизни, считает, что это чувство, над которым он не властен. Чувство любви якобы обладает правом управлять нами, зачастую вопреки нашим собственным рациональным решениям. Препятствия в современной трактовке любовных испытаний (быть вместе невозможно) выполняют своего рода функцию катализатора и усиления эмоций. «Препятствия – это требование жанра и рыцарской любви», утверждает швейцарский культуролог Дени де Румон (1939)»*. Чем серьезнее препятствия, тем сильнее страсть. Важным «требованием жанра» является и то обстоятельство, что романтическая любовь сопровождается страданием. Именно это служит «доказательством» того, что испытываемые чувства «настоящие». В немецком языке существует идиома “das Herz – der Schmerz» (Cердце – боль). Это выражение, ставшее в дальнейшем идиоматическим, появляется впервые в 9 веке, в одном из стихотворных переводов Евангелия на верхненемецкий язык. В тексте имелось в виду не сердце Христа, но сердце Марии Магдалины, в контексте ее чувства к Христу. Вместе с этим произведением рифма “das Herz – der Schmerz» прочно утвердилась в литературе.

Немногим позже, в 12 веке сердце становится символом романтической любви и культовым знаком куртуазной культуры.

Потребность куртуазной культуры в «символе любви» реализовалась в графическом рисунке листика плюща (символ плюща использовали древние греки в орнаменте по поводу Дионисия с его культом чувственного удовольствия), который начали упрощенно рисовать в виде символа сердца, хорошо знакомого нам сегодня. Изначально, таким образом, объединив в себе с одной стороны 1) символ плотского наслаждения (культ Диониса), 2) с другой – метафору любовных переживаний. О том, насколько широко сердце стали использовать в контексте романтической любви, говорит уже легенда о Тристане и Изольде, в одном только прологе к которой, сердце упоминается порядка тридцати раз.

Эта двойственность сохранялась и в дальнейшем: с одной стороны, возник игровой канон, светская форма поведения в обществе, где романтическая любовь ценилась как приятный и увлекательный досуг. Эта форма использует термин «любовники», подтекст которого: измена и неверность, имеет в виду чувственную, телесную любовь, для которой важно в первую очередь разнообразие. С другой стороны, на стыке куртуазной и религиозной любви формируется идеология «высшей любви», то есть любви-страдания и любви-служения, в высоко духовном смысле, в рамках которой используют термин «влюбленные» и «возлюбленные».

Плотская любовь трактуется как любовь «ненастоящая», фальшивая. В то время как высшая форма любви (классический пример Данте и Беатриче) провоцирует духовное развитие индивидуума, фальшивая любовь неспособна привести к духовному росту. Именно эта дилемма изображена на знаменитом полотне Тициана «Sacred and Profane Love» (Любовь сакральная и мирская).

Настоящая и ненастоящая любовь также тема, занимающая Шекспира, творчество которого составляет огромный вклад в концепцию романтической любви, возможно даже вопреки его собственному замыслу. В поэме Венера и Адонис он говорит о плотском искушении до брака как о фатальной ошибке, а в трагедии «Ромео и Джульетта» вводит эпизод влюбленности Ромео в Розалинду до встречи с Джульеттой. Шекспир упоминает чувство Ромео к другой женщине для того, чтобы подчеркнуть разницу между чувственной любовью и «высшей» формой любви. Розалинда – типичный образец «fals amore», фальшивой любви, плотского увлечения, не высшего порядка, Розалинд в жизни может быть много, Джульетта – только одна. Но как же определить, Розалинду ты встретил или Джульетту? Ромео удивился бы этому вопросу. И объяснил бы читателю, что отличить Розалинду от Джульетты он смог бы «сердцем». Влюбленный настаивает на сверхъестественном знании, которое он обретает одновременно вместе с чувством любви, и знание это находится в его сердце.

Дискуссии, почему именно сердце, да еще и в его символическом графическом изображении, становится метафорой эмотивных переживаний субъекта, ведутся до сих пор. Одна из недавних работ на эту тему монография «История сердца в мировой культуре» У.М. Хейстад (М., 2009), в которой автор рассматривает традиции изображения сердца от Древнего мира до Нового времени. У.М. Хейстад обращает наше внимание, в том числе на то обстоятельство, что «Тристан и Изольда любят не друг – друга, но саму любовь», а также: «Влюбленный рыцарь, который любит влюбленность, любит, по сути, только себя самого и свои страдания…». «Куртуазная традиция поощряет, таким образом, любовь эгоистическую и способствует становлению менталитета, в котором ценятся завоевания, соперничество и который унаследовала современная западная культура» - заключает Хейстад.

Известно, что в архаической системе ценностей сердце являлось символом и устойчивым синонимом таких понятий как «я», «индивидуум», «самосознание», так как нам свойственно не отделять «я» от того, что «я чувствую». В 1311 году на Церковном совете в Вене обсуждался как раз вопрос, находится ли душа человека в сердце, или она находится во всем теле? И заключили, что «живет душа во всем теле». К сердцу же люди апеллируют как к личности, видимо потому, что мы отождествляем нашу личность, и нашу индивидуальность с нашими эмоциями.

Сама постановка вопроса говорит о том, что проблема, решенная церковниками в Вене, была актуальной для средневекового общества.

Венская дискуссия может быть качественно дополнена сюжетом легенды «О съеденном сердце Гильома де Кабестаня», которую датируют 14 веком. Текст легенды гласил, что «Некий знатный барон Раймонд Руссильонский, догадавшийся о прелюбодейной связи своей жены с рыцарем-поэтом Гильомом де Кабестаном, убил Кабестана, состоявшего у него на службе, а сердце убитого приказал зажарить и подать к столу жене. Благородная дама, не ведая о том, съела сердце своего возлюбленного, и тогда Раймонд встал и сказал, что это сердце Гильома де Кабестана, и показал ей голову убитого, и спросил, вкусно ли ей было. И она ответила, что кушанье показалось ей таким отменным и вкусным, что никакая другая еда или питье никогда больше не смогут уничтожить на ее устах вкус, оставленный сердцем сеньора Гильома. И Раймонд бросился на нее со своим мечом, она выбежала на балкон, бросилась вниз и размозжила себе голову».

Так, в рыцарской литературе без преувеличения было сформулировано: «сердце перестает биться, когда погибает любовь». На примере легенды о Кабестане наблюдается перенос смыслового значения личности Кабестаня на физиологический орган сердце. И, на вопрос живет ли душа Кабестаня в его сердце, благородная дама этой легенды, очевидно, ответила бы положительно. В этом эпизоде символ сердца выходит за рамки метафоры любовного переживания субъекта и вмещает уже всю личность влюбленного.

Однако, в обозначенную эпоху определения личность, индивидуум, персона имеют не однозначные смыслы, и являются частью дискуссии о существовании понятия «личности» (в традиционном смысле) в средние века в принципе. Ведь традиционно, появление Я индивидуума считается достоянием Ренессанса.

Подобный подход определен основными парадигмами Средневековья: личность существовала всегда в системе религиозных координат: Бог и дьявол ведут непрерывную борьбу за человеческую душу, а душа, как метафорически сказано в одном из средневековых текстов – мяч, который они перекидывают друг другу. В условиях, когда мир децентричен, когда он сконструирован вокруг Бога, место человека – образ и подобие божье, роль тени и копии. Так, например, в философских сочинения (Боэций, Фома Аквинат) «персона» – употребляется в значении «наиболее совершенное в природе» (vs древнегреческому значению, persona – театральная маска). Индивидуум? В схоластических трактатах этот термин широко употребляется, однако, не только и столько по отношению к человеку, сколько для обозначения разных природных феноменов.

В статье А.Я. Гуревича «Человеческая личность в средневековой Европе: реальная или ложная проблема?» в рамках ретроспективного анализа средневековых текстов, приводятся убедительные доводы к тому заключению, что рождение индивида имело место не в 15в, а в 12 веке. Автор обращает внимание на прорыв в 12 веке к новому пониманию человека, и как он пишет «этот прорыв оказался недолговечным, и ничего подобного не удается обнаружить на протяжении последующих десятилетий и столетий».

Тем не менее, Гуревич фокусируется на схоластической и философской литературе (что логично: где же еще искать понятие личности?). В то время как дальнейшее развитие индивидуальности происходило в атмосфере светской куртуазной культуры и главным образом за счет концепции романтической любви.

Наша «драгоценная» индивидуальность возникает в тот момент, когда мы выражаем свои чувства. И, пока мы относим себя к источнику возникновения этих чувств. В сумме, существенно, что романтическая любовь в средние века способствует формированию индивидуальности, а также в дальнейшем остается существенным поводом для формирования представления индивида о себе.

Во времена Возрождения тема «fals amore» и возвышенной любви продолжает прорабатываться лучшими представителями эпохи. Расцвет сонета и такие истории возвышенной любви как Петрарка и Лаура, Астрофил и Стелла, Данте и Беатриче творятся одновременно с Декамероном Бокаччо. В творчестве Шекспира появляется грандиозный в своей мнимой лаконичности символ романтической любви: Ромео и Джульетты. А, казалось бы, Шекспир решает в основном ренессансную задачу утверждения права на чувство (на индивидуальность) своих героев. Даже ценой собственной жизни. Против косной средневековой догматичности и всеобщей устарелости средневекового культурного паттерна (как казалось людям Возрождения).

Возможно, великий англичанин воспользовался концепцией романтической любви просто потому, что романтическая любовь лежала на поверхности и годилась для того, чтобы поговорить о свободе чувств и свободе личности. Но потомки отмели вопрос свободы чувствовать на второй план, и замерли перед историей великой любви. Любовь вместе с тем всего лишь повод для Ромео и Джульетты, получить свободу от среды (давления социума) и от родительских решений.

Карел Чапек написал в 20 веке «продолжение истории», где Ромео и Джульетта счастливо избавляются от смерти и сочетаются в браке, который длится до старости. Унылая картина, вполне в духе насмешливого Чапека. Для Шекспира вопрос о браке не существенен, потому что он говорит о свободе чувствовать в принципе и о борьбе за эту свободу. Ему не интересно, что было бы с Ромео и Джульеттой в будущем. Этот императив свободы станет близок в Шекспире романтикам, которые, как принято говорить, «открыли» Шекспира в 19 в.

Шекспир выбирает романтическую любовь как борьбу за свободу личности неслучайно, а осознанно понимая, что романтическая любовь – способ познать и сформировать свое эго.

18 век Шекспира в некотором роде «закрыл». Тогда же была предпринята попытка изменить «status quo» и концепция романтической любви была пересмотрена. Шекспир был «в немилости» у просветителей. Вплоть до того, что его пьесы подвергались изменениям – переписывались концовки. Шекспироведы говорят, что эпоха просвещения «забыла» о Шекспире. Учитывая популярность его пьес в предыдущий период, подобная «амнезия» видимо объясняется тем, что страстный Шекспир вызывал опасения просветителей. Ведь у просветителей были большие сомнения в «правдивости» чувств. Никогда еще концепция романтической любви не была так близка к краху как в эпоху просвещения. Считалось, что в век разума положено «разумно» любить, и только разумная любовь имеет право на существование.

Под «разумностью» в любви подразумевалось в основном: соблюдать свои интересы в любых обстоятельствах. Справедливости ради следует заметить, что к «своим интересам» иной раз относилось и чувство собственного достоинства, что делает всю концепцию крайне привлекательной для чувствительных особ. Именно эта особенность Памелы, например, (главной героини романа Ричардсона) и заслужила восхищение и любовь читателей. В пародии на роман Ричардсона Генри Филдинг (роман «Приключения Джозефа Эндрюса и его друга Абраама Адамса») бросает тень на образ Памелы, косвенно намекая на ее расчетливость, любовь к полученному статусу (ей удается женить на себе лорда) и недалекость. Чем подвергает сомнению истинность ее чувства (а любила ли Памела? Разумная любовь – любовь ли?).

Ричардсон является творцом еще одного символа романтической любви Ловеласа, близнеца Дон Жуана. Успех этой низкой личности у женской аудитории обескураживает романиста и в дальнейшем он пытается вновь поговорить о «разумности» в любви, создав антипод Ловеласа: Грандисона, мужчины во всех отношениях порядочного. Его неспособность чувствовать была угадана читателями и Грандисон «не прошел». Как собственно и концепция «разумной любви» не прижилась в дальнейшем ни в жизни, ни в литературе, но осталась на обочине «возвышенного», уделом «неудачников», неспособных на «настоящую» любовь.

Есть еще первая леди английской литературы Джейн Остен, которая тоже пыталась разумно любить. Но, в результате, ее романы странным образом доказывают всю ту же состоятельность концепции романтической любви: героиня, следуя английской сдержанности (“stiff upper lips” никогда не показывать свои эмоции), с одной стороны, несмотря ни на что, продолжает формально держать «лицо», с другой стороны – откровенно несчастна, если романтическая любовь не сложилась.

В Ричардсоне боролись два литературных приема: умом он склонялся к идеям просветителей, но сердцем – искал выход в мир чувств и возвышенного. Поэтому его творчество послужило основанием для стиля сентиментализма, в свою очередь создавшего почву для последующего формирования и расцвета романтической школы.

Романтики «боролись» с просветительским мировоззрением именно в части долга и, тем более, любви по долгу. Романтики «бунтарской волны» и в жизни и в творчестве возрождают средневековую рыцарскую форму романтической любви, особенно в части невозможности обладания и счастья в любви. Для романтизма было характерно так называемое «жизнетворчество», когда поэт обязан был не просто сочинять стихи, но и вести жизнь Поэта. Оттого биографии романтиков часто отражают истории романтической любви с печальным исходом.

Байронизм кстати тоже отличался и своим взглядом на любовь, в данном случае байронический герой – еще одна зарисовка на тему ловеласа-дон жуана. Не удивительно, что Дон Жуан был настолько интересен Байрону, что он написал крупную лирическую поэму Дон Жуан. Трактовка которой инновационна. Дон Жуан у Байрона не угроза для женщин, а жертва женщин.

Важной частью сценария (схемы) романтической любви является брак.

В статье о Тристане и Изольде французский литературовед Турнье формулирует, что Тристан – это мечта женщин и кошмар мужчин, а Дон Жуан – противоположность Тристана, его антипод. На самом деле, разница между Тристаном и Дон Жуаном призрачна. В первом случае вера в «настоящую» любовь является ведущим смыслом жизни Тристана, а во втором случае – единственным смыслом жизни представляется постоянный поиск, где основным является не «правильный» выбор, а бесконечность выбора. С моментом «определенности» выбора Дон Жуан прекращает свое существование и индивидуум, в котором умер Дон Жуан, должен изыскать новый способ «проводить» жизнь, что, кажется, невозможно, если бы не известные нам примеры обратных историй, «убежденных» Дон Жуанов, которые однако, готовы в какой-то момент измениться и испытать ту самую «настоящую» романтическую любовь. В сущности, между Дон Жуаном и Тристаном нет противоречия. Дон Жуан ровно такая же жертва проекции романтической любви, как и Тристан с той лишь разницей, что он «никак не может» встретить по-настоящему «настоящую» любовь, ради которой он готов «убить Дон Жуана в себе». Оба характера глубоко романтичны и инфантильно-эгоистичны. Тристан – в своей вечной верности и Дон Жуан – в позе отрицания любви и тайном желании ее встретить.

Именно этим внутренним императивом определено дальнейшее развитие образа Дон Жуана в литературе. В 20 веке тема Дон Жуана развивается соответственно этой логике – тому пример роман Бегбедера «Любовь длится три года», в котором Дон Жуан претерпевает конверсию в Тристана, с лукавым внутренним условием: только на 3 года. Роман заканчивается первым днем четвертого года и открытием, что любовь по-прежнему есть.

в 20 веке концепция романтической любви по-прежнему занимает в литературе ведущие позиции. В романе Волхв Фаулза романтическая любовь подвергается разного рода психологическим экспериментам, в результате которых, автор хочет убедить читателя, что любовь делает нас лучше, человечнее на примере метаморфозы главного героя. Что же касается главной героини, то субъективный анализ этого характера наталкивает на все тот же вывод. Даже испытывая чувство романтической любви человек проявляется по-прежнему эгоистичные стороны свое личности: он желает, чтобы объект любви «составил его счастье», находился рядом, разделял убеждения, интересы и т.п., то есть отвечал индивидуальным потребностям влюбленного. Когда (если) этого не происходит, то влюбленный чувствует себя обиженным, оскорбленным и т.п. и начинает «бороться за любовь», что, к сожалению, по факту является борьбой за свои интересы и не совпадает с интересами объекта влюбленности.

Логическим финалом концепции романтической любви в 21 веке кажется футуристическая история французского писателя Уэлбека Возможность острова. В романе Уэльбека автор говорит о разобщенных индивидуумах, которые в будущем могут клонировать себя сами, и, по сути, им не нужно ни с чем особенно общаться. Они сидят на неких умозрительных островах и друг с другом мало коммуницируют. Семья как противоположность романтической любви перестает существовать, и исчерпывает свою привлекательность, потому что люди, нацеленные на романтическая любовь, в меньшей степени нацелены на такие рутинные, спокойные партнерские отношения. Собственно говоря, здесь романтическая любовь как фактор формирования индивидуализма исчерпывает себя окончательно. Она, наконец, доходит до своего логического конца, потому что превращается только в любовь к себе как в любовь к собственному Эго. Потому что в романтической любви человек ищет всегда отражение самого себя, или он хочет сливаться с этим другим человеком, - и вот здесь как раз Уэльбек прекрасно демонстрирует нам, что, дойдя до некого запредельного индивидуализма, человек ограничивает себя одиночеством. Ему уже не нужен вообще никто. И в этом произведении он дает эту иллюстрацию, метафору финала романтической любви в принципе как любви исключительно индивидуальной, как к любви, по сути, к самому себе.

Можно обсудить.

А.В.: - Это была Олеся Александровна Карпачева. Вопросы есть?

Голос из зала: - Вот «перспектива» слово написано.

(Говорят одновременно)

О.К.: - Перспектива, что мы все, если мы не оторвемся от романтизации любви, окажемся на таком острове, где нам будет интересно только с самим собой. Если мы будем продолжать развивать концепцию романтической любви.

А.В.: - Я правильно понимаю, что в новое время носителями этой идеи в основном были женщины?

О.К.: - Я считаю, что это не связано с женщинами. То, что я вижу по истории западно-европейской литературы, что концепция романтической любви первоначально была сформирована скорее мужчинами.

А.В.: - Ну да, понятно.

О.К.: - И в дальнейшем оно все равно подпитывалось сугубо эгоизмом. И феминизм как раз – глубоко эгоистическая форма внутреннего индивидуализма, он тоже работает на эту мельницу. Ровно точно так же.

А.В.: - У меня была идея, например, почему понравился Ловелас? И кому он понравился? Почему он понравился неожиданно для мужчин? Для мужчины – создателя этого образа?

О.К.: - Вы знаете, дело в том, что Ричардсону на тот момент было пятьдесят лет...

А.В.: - И он вообще был женщиной? Все понятно.

(Смех в зале)

О.К.: - Нет, он был очень в бытовом смысле счастлив. Он писал письма из удовольствия, собственно, он был издатель. Он был женат благополучно на дочери предыдущего издателя и получил таким образом этот бизнес в наследство. Дальше он начал писать письмовник на самом деле. Письмовник, наверное, вы знаете, был как инструмент. Если я пишу письмо, мне нужно что-то придумать, - я беру письмовник, выбираю оттуда куски, которые компилирую. Когда он начал писать письмовник, в нем проснулся творец, и он написал «Памелу». Дальше пошло-поехало. Он принципиально создавал моральные образы.

А.В.: Ну да, но они не работали.

О.К.: Потому что индивидуализм на тот момент был уже сформирован, концепция романтической любви в полной мере уже была сформирована. Вот это как раз замечательный пример того, что это уже не работало. Романтическая любовь уже доказала свое право на великое существование.

Г.Б.: Я сейчас «Сагу о Форсайтах» почему-то слушаю в машине, никогда ее не читала нормально. И там интересно, что там еще одна иллюстрация противопоставления собственнического инстинкта продолжения рода, настойчивого сохранения из очень практических соображений брака, – и опять-таки романтических отношений. И в этом смысле понятно, где у Голсуорси симпатии лежат. Потому что любовь – назаконная и с препятствиями (там у него не одна такая линия) – связана для Голусуорси с развитием человека, преодолением приземленности, «алчности» и проч. А что вы про Фаулза имеете в виду, что так ему видится истинное лицо романтической любви?

О.К.: - Вы знаете, на самом деле дело даже не в «видится», а это общие литературоведческие трактовки.

Г.Б.: У меня-то ощущение, что там как раз очень много морализаторства, и про романтическую любовь как раз мало. Хотя тут как еще что называть..

О.К.: Ну хорошо, если мое мнение, то я думаю, что Фаулз на самом деле как раз писал его плохо продуманным. Это его роман, есть тому доказательства, который он писал очень хаотично.

Г.Б.: ... плохо написан:

О.К.: Это действительно так. Он не продуман, и он плохо написан. С другой стороны, там фигурирует герой, это апогей эгоцентризма, мужского эгоцентризма. Для двадцатого века этот образ очень символический. Если вы помните Алисон, то конечно, это типичная история романтической любви, потому что она очень сильно страдает, и она даже жертвует собой. Псевдо-жертвует, как потом оказывается, что это был обман, - для того, чтобы попробовать переиграть ситуацию, сманипулировать. Но это все про романтическаую любовь, которая...

Г.Б.: Да, наверное, могут быть разные прочтения..

О.К.: Так вот эта жертва...

Г.Б.: Она совершенно эгоистическая по своей природе...

О.К.: Согласитесь, что Алисон считает, что она не просто достойна, а этот человек должен быть с ней, потому что она очень сильно его любит.

Г.Б.: Если можно представить себе антиромантическую форму поведения, то она состоит из такого эгоцентризма, который настроен на то, что если я люблю, то этого достаточно или даже он мне теперь обязан.

О.К.: Поэтому я говорю о том, что романтическая любовь равно эгоцентризм.

Г.Б.: Но почему, у него же есть «Женщина французского лейтенанта», это как раз про то, что это вроде и есть настоящая романтическая любовь.

О.К.: Мне как раз кажется, что романтическая любовь, здесь доказательно просто видно, что она сформирована исключительно как клише. И мы таким образом запрограммированы.

Г.Б.: У меня впечатление, романтическое здесь действительно держит, и вот эту традицию туда... У меня впечатление, что вся литература все время находится в таком «диалектическом», простите, пути, в котором как только качнется на чрезмерную сторону вот этих романтизаций, сразу возникает идея какая-нибудь остиновского здравого смысла, юмора по этому поводу и так далее. Но как только она качнется в другую сторону, опять-таки конкретики, здравого смысла, чрезмерных семейных ценностей и так далее, тут же возникает волна, которая показывает, что есть стихия, есть непредсказуемое, есть живое. И мне кажется, что такие вещи...

О.К.: Абсолютно исключительный вариант, он абсолютно уникальный. И он очень сильно связан с английской спецификой. Вот эта метафора «stiff upper lips», когда англичанин лучше сдохнет, чем покажет свои эмоции в принципе. И когда мы видим героиню, которая страшно мучается, очень сильно переживает и очень сильно страдает навязанной ей романтической любовью, но не признается в этом, - героини Джейн Остин совершенно очевидно известно, чего хотят – они хотят романтической любви, и финале ее получают. Просто Джейн Остиновские романы – хэппи энд романы.

Г.Б.: Ну, все-таки там удачное стечение обстоятельств, сама позиция Джейн Остин, довольно мне кажется, понятна, авторская. Она - за здравый смысл...

О.К.: Джейн Остин, вы знаете, она умерла в сорок лет совершенно одинокой...

(Говорят одновременно)

Г.Б.: Да-да, я даже была у нее в доме. Но просто такое ощущение, что ее позиция авторская, она – другой не совсем романтический голос. Не в чистом виде та романтическая идея, которая была в средневековье. Там правда очень много иронии по поводу романтических клише, там очень много идеи того, что есть вещи, через которые переступить нельзя, несмотря на эту самую романтическаую любовь, и так далее. Очень в этом смысле здравая, если почитать. Другое дело, что действительно случаются счастливые совпадения...

(Говорят одновременно)

Г.Б.: Но просто у меня идея такая, я в качестве просто, может быть, дискуссионного вбрасывания. Что эти две волны, они все время возникают, никогда не бывает преобладания...

А.В.: Считаешь, что они уравновешивают...

Г.Б.: Уравновешивают, конечно.

А.В.: Ну не совсем. Мы же только что обсуждали, что у этого есть начало, в двенадцатом веке. До этого не было.

Г.Б.: Ну, я говорю про традицию...

(Говорят одновременно)

Г.Б.: В том виде, как мы предвещаем смерть идеи романтической любви, что это маловероятно. Потому что как только возникает вот эта идея, как мне кажется, идея здравого смысла и спокойного семейного благополучия. Или, скажем, говорят же нам на семейных конференциях все время специалисты по семье, что действительно функции семьи изживаются, и понятно, что репродуктивная, и социальная, и какая-нибудь еще, финансовая, - уже не актуальны, и что если говорить о том, на чем сейчас строится семейный институт, что он очень во многом строится на попытке межличностных таких отношений. Романтика – это, черт его знает, какая-то интересная история, которая тоже...

О.К.: Это в первую очередь, согласитесь, желание пожертвовать какими-то своими интересами, с одной стороны, а с другой стороны, когда людям интересно вместе не потому, что они испытывают фатум там, рок или чего-то еще.

Г.Б.: Это как угодно, иногда испытывают, иногда не испытывают, это уже как там получится. Но это действительно про то, что уходят другие основания, остается вот это, которое очень похоже на то, что можно назвать романтическим. Другое дело, что он может быть лишен вот этих клише. То, что непременные страдания и разлука, преграды...

Голос из зала: Это романтические, гуманистические представления - одно и то же. Есть гуманистические ценности, которые тоже на всех повлияли. Там надо взаимопонимать, и так далее. А есть романтизм, который...

Г.Б.: Гуманистические имеют немножко более широкий смысл. Я имею в виду, что вот это сильное... Когда на первый план выходят эмоциональные, личностные предпочтения людей в большей степени, чем какие-то другие основания для построения отношений. Даже может быть социальные аспекты и партнерские, или какие-то другие, может быть, уходят на другой план.

Голос из зала: Просто эта история сейчас про то, что в романтической любви речь идет как бы об одном человеке все время. Может быть, история про Филинора, хотя я сама ее плохо помню. Один человек. Второй как бы отсутствует.

Г.Б.: Я не знаю… Если говорить о самом тексте - второй присутствует вполне себе. Изольда - очень характер, у нее есть свои поступки. (Говорят одновременно) Там можно спорить, кто любит сильнее. Но если о способе переживания любви, то возможно стоит согласиться, что оно очень на себе в каком-то смысле сконцентрировано..

О.К.: Ведь переживание романтической любви – это очень одинокое переживание, исторически так возникло. В рыцарстве.

Г.Б.: В рыцарстве – может быть, но дальше...

(Говорят одновременно)

Голос из зала: А дальше ты так и экстраполируешь. Вот второй персонаж для первого воображаемый. Иначе это не работает.

Г.Б.: В романтической любви.

Голос из зала: В романтической любви. Мы говорим исключительно о романтической любви.

О.К.: С терминологией, я изначально как раз попыталась сформулировать, что мы понимаем под романтической любовью, исключительно знаковой. Это рок, фатум, вот оно случилось, меня ударило. То есть они выпили из кубка напитка, зелья и влюбились. Соответственно следующий шаг – это есть момент очень интенсивных переживаний, до боли. Соответственно боль – часть романтической любви. И мы видим, как она формируется в двенадцатом веке. Например, текст, перевод девятого века на немецкий Евангелия, когда «сердце-боль» – это метафора, которая закрепляется в качестве интенсивного экстаза, переживания Марии Магдалины по поводу Иисуса Христа.

Голос мужской: Романтическая любовь – это такая любовь неудачная, значит.

Голос из зала: Она по определению...

Голос из зала: Она должна быть неудачной.

(Говорят одновременно)

Голос из зала: Как феномен...

(Говорят одновременно)

Голос мужской: В русской литературе по-другому было.

Голос из зала: В какой?

Голос мужской: В русской.

Голос из зала: Не знаю...

Голос мужской: Нет, с болью-то было все в порядке...

Голос из зала: Боль... Вообще романа без нее не создашь, литературное клише – есть. Я просто настаиваю на том...

(Говорят одновременно)

А.В.: Тогда встает вопрос, откуда берутся клише. Что-то должно происходить...

О.К.: В двенадцатом веке, когда человек осознал себя...

А.В.: Минуточку, нет, это я все поняла...

Голос из зала: Биохимия...

(Говорят одновременно)

А.В.: Понимаете, есть какая-то психология, говоря некорректным профессиональным языком. Есть какая-то психология, которая объясняет, почему что-то нравится, а что-то не нравится. Вот почему, например, Ловелас нравится? За этим стоят какие-то явления...

Голос из зала: Ну какие?

А.В.: Моя фантазия, я не настаиваю ни на чем, - потому что изменилось в общественном сознании, и только после этого возникло клише. Чтобы возникло клише, что-то, какое-то содержание, какая-то идея должны понравиться. Многим.

Голос из зала: Биохимия?

(Говорят одновременно)

Голос из зала: Что, если биохимия наступает, и я за ней ведусь, то я вообще оказываюсь в кандалах, где свобода личная? Ее уже нет.

(Говорят одновременно)

А.В.: Человек в этом смысле – постоянная биохимия.

О.К.: Просто есть примеры, когда нам удается сохранить свою свободу.

А.В.: Свободу от гормонов?

(Смех в зале)

Голос мужской: Это все равно будут другие гормоны.

(Говорят одновременно)

А.В.: У меня, например, идея такая: что-то происходит в обществе, что начинает влиять и на общение и на самовосприятие. Развивается индивидуальное сознание. Женщины чувствуют свою большую ценность, начинают соперничать с мужчинами, и Ловелас в этом случае становится для них привлекательной фигурой как интересный соперник. Прелесть соперничества затмевает его моральную непривлекательность.

Голос из зала: А до Ловеласа был Казанова, например, чрезвычайно привлекательный персонаж для женщин, чуть пораньше.

Голос из зала: Я просто очень против перевода романтической любви в женскую и мужскую ипостась...

(Говорят одновременно)

Голос из зала: Просто здесь идет этот конфликт, от которого, по-моему, все устали.

(Говорят одновременно)

А.В.: Я тоже совершенно не сторонник сексизма ни в каком смысле. Олеся рассказала интересную историю о том, что автор создавал отрицательный персонаж, а женская часть населения воспринимала его как положительного героя. Получается, что женщины и мужчины жили в разных культурах в то время.

Голос мужской: Что это так увлекательно.

А.В.: Что это так увлекательно. И хочется попробовать.

А.В.: Кто распространял эти идеи?

О.К.: Идеи, в смысле...

А.В.: Ну вот кто пересказывал, кто говорил: почитай, очень интересно.

О.К.: Ну, нормально, три процента населения, которые читать умеют.

(Говорят одновременно)

А.В.: Ну, по крайней мере, женщины глазами мужчин. Я не знаю, на самом ли деле женщины.

О.К.: Этот аспект, безусловно, есть. Но мне вот как раз не хотелось о нем говорить именно из соображений злобы дня. Уж слишком сейчас на эту тему много...

А.В.: Я понимаю. Война полов.

О.К.: Бесконечная история о тридцатилетних: кто прав, кто виноват, женщины, мужчины...

А.В.: Среди нас это не популярно совершенно.

(Смех)

(Говорят одновременно)

О.К.: В современной литературе это очень принципиальное место, постоянной борьбы и войны. В том числе на сегодняшний момент мало кто понимает, что женщина всего-то там сто лет, меньше даже, могла контролировать свою фертильность, то есть могла выбирать, когда ей рожать ребенка – раньше или позже. До этого - этого вообще не было. С этого момента мы можем говорить, кроме всего прочего, о высшем образовании для женщин, которого не было. Мы развиваться-то начали сто лет назад.

Мы, конечно, можем чего-то доказывать, мы уже надоказывались, но это уже сильно обусловлено этой исторической штукой.

(Говорят одновременно)

Голос из зала: А вот эта романтическая любовь, страсть, которая страсть – страдание, это одно слово. В каких отношениях, как вам кажется, они находятся?

О.К.: Страсть и романтическая любовь?

Голос из зала: Да.

О.К.: Ну, постольку поскольку романтическая любовь... Я просто пыталась, наверное, все-таки я неправильно делала, что я в начале сфокусировалась на терминологии. Наверное, надо было в начале ее обсудить. Потому что с моей точки зрения романтическая любовь – это состояние аффекта, поэтому это практически равно страсти.

А.В.: Все равно что спрашивать, в какой мере навязчивость и страсть – одно и то же.

(Говорят одновременно)

Голос из зала: А про культурологическую историю, если я правильно услышала, идея такая, - про предпосылки, про другие клише и так далее, - что с возникновением индивидуальности, в смысле – с того момента, как люди решили, что она у них есть, эта идея распространилась. Сразу после возникновения индивидуальности к ней привязалась и романтическая любовь.

О.К.: Человек понимает себя как индивидуум, именно с точки зрения того, что вот романтическая любовь – это мои эмоции, и это «я». Для него это как способ идентификации себя. Испытывая романтическую любовь, я таким образом реализуюсь.

(Говорят одновременно)

Голос мужской: Степень дифференциации такая...

А.В.: Вот что получается: если я хожу на исповедь...

(Говорят одновременно)

А.В.: Ну, вот смотрите: если я хожу на исповедь, это мое индивидуальное общение со священником, и я говорю о своих грехах, то для этого нужна интроспекция.

Голос: Да.

Голос из зала: В очень маленькой степени. В средневековье, конечно...

А.В.: Ну как, я должен запомнить, чего я сделал плохо?

(Говорят одновременно)

О.К.: Скорее так: почему это именно мои грехи? Почему греховен? Потому что я гордый. Именно я гордый. Вот где наступает индивидуальность.

А.В.: А как я понимаю, что я гордый?

О.К.: Вот в том дело, что я прихожу, рассказываю священнику, священник говорит: ты согрешил, потому что это гордыня.

А.В.: Минуточку. Он же выбирает, что рассказывать.

О.К.: Ну, вообще-то он не выбирает, что рассказывать, он сваливает все, что считается грехом. Дальше он мог быть гордым, а он мог, извините, соблазнить соседку. То есть здесь разные вещи. Он мог рассказать про прелюбодеяние. Дальше оказывается, что это его личный грех. Почему-то каким-то образом он греховен именно в этом. А другие вещи не относятся к его личности и в меньшей степени его интересуют.

А.В.: Все правильно. Он ведь все-таки, вы меня застрелите, человек, который приходит на исповедь, - он выбирает, что ему говорить священнику, даже если он говорит совершенно открыто и искренне. Невольно он маркирует свою жизнь - что грех, что не грех. Есть грехи, однозначно понятные - прелюбодеяние, в этом не ошибешься. А если речь идет о более тонких грехах, на уровне мыслей или чувств?

Голос мужской: В процессе исповеди...

(Говорят одновременно)

Голос: Я не знаю, как тогда было.

(Говорят одновременно)

О.К.: Чтобы был греховен во всех грехах...

Голос из зала: Должен быть кто-то, кто уже делает выбор. Кто-то уже должен был появиться.

О.К.: Изначально архаично, так и внешне. Да, в племенах человек бил себя в грудь, говоря, что это я. Безусловно, в такой зачаточной форме индивидуализм уже существовал. Но просто медиевисты как раз ломают копья, где мы можем уже говорить о персонификации, индивидуализации.

А.В.: Это, конечно, очень интересно... Но все равно, вот я, например, не поняла, как какие-то вещи становятся клише. Я согласна совершенно, что, уже ставши клише, они начинают влиять...Задавать модели поведения и способы мыслить и чувствовать.

О.К.: Дело все в том, что эта история из «Смерти Артура» Томаса Мэлори, и соответственно она рассказывает о персонаже... Эта вся история рыцарства на этом построена. Когда он несется всю жизнь каким-то зверем... И всю свою жизнь на это положил. И говорит: я буду нестись, пока я не умру и не изойду лучше своей кровью. И король Артур совершенно в таком недоумении был... И заканчивается история тем, что он действительно умер, пытаясь нагнать этого зверя. И вот это занятие его, оно уже продолжится в следующей жизни. Это есть некий аспект обсессии. Цель жизни – нестись за этим зверем. Смысла никакого нет. Рационального объяснения этому никакого нет. Но это его мужское занятие, должен он себя... во-первых, понимать, что у него есть цель, во-вторых, я каким-то образом реализуюсь. Здесь, наверное, важно говорить о реализации. Любовь помогает мне реализоваться.

Голос из зала: И там он же решил после этого кого-то любить. И бегал по лесу не бессмысленно, а ради какой-то дамы.

(Говорят одновременно)

Голос из зала: Вот это есть романтическая любовь. Он эту даму никогда не видел и не увидит.

Г.Б.: Черт его знает, мне кажется, всегда возникает вопрос: почему, собственно, что-то становится клише, что-то не становится.

А.В.: Да, вот как...это происходит?

Г.Б.: В какой степени это связано с какими-то вещами, которые более или менее человек... Стремление человека переживать какие-то предельные формы. Можно сказать, что оно уйдет? Или предельные какие-то состояния? Можно ли сказать, что оно уйдет в концепции литературы девятнадцатого века? Я, например, не уверена. Это как-то, может быть, более сложно...

Голос из зала: Просто очень интересно, как стремление переживать какие-то очень сильные эмоции...

(Говорят одновременно)

Г.Б.: Человека вообще оторвать, может ли это уйти, скажем, просто потому, что сменится... не знаю, - другой способ...

А.В.: Другие клише придут?

Голос из зала: Другие клише придут, и так далее. Вот это очень интересно. Может быть, нет, я не знаю.

Голос из зала: Смотрите, еще процесс осмысления там, придания смысла – он происходит и через эмоции тоже. Без эмоций невозможно, иначе это ни так, ни сяк. Пустые формы.

Голос мужской: А может быть, в плане того, что сказано было про перспективы, то же самое, что происходит, когда говорят, например, что сейчас происходит виртуализация насилия. Отреагируются какие-то сильные переживания в новых формах: раньше, скажем, в средние века насилия на улицах было больше. И скажем, в компьютерных играх, в каких-то...

  1   2

Похожие:

Концепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы iconИслам в истории и культуре казахского общества (XVIII начале XX вв.)
Работа выполнена на кафедре истории Республики Казахстан Западно-Казахстанского государственного университета им. М. Утемисова
Концепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы iconЦель и задачи Олимпиады Целью Олимпиады является приобщение учащихся к творчеству великого композитора, воспитание любви к отечественной культуре
Целью Олимпиады является приобщение учащихся к творчеству великого композитора, воспитание любви к отечественной культуре
Концепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы iconКнига в моей жизни Тема занятия: От мудрости Востока к европейской христианской культуре: Библия
Цель занятия: дать учащимся представление о Библии, как выдающемся памятнике мировой культуры
Концепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы iconИсследование темы любви в работах толстоведов намечает два направления изучение религиозно-философского содержания духовной любви [1; 5; 12], и определение особенностей сексуально-эротического мотива в раскрытии образа плотской любви [3; 6; 10; 11; 13; 14].
Любовь и ее изображение в поздней художественной прозе Л. Толстого (на материале эпитетных структур)
Концепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы iconТенденции развития европейской культуры XVI xviii веков
Познакомить учащихся с идеями гуманизма, которые оказали огромное влияние на развитие европейской культуры
Концепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы iconКонцепция любви в поэтической книге
Такие категории, как “время”, “вечность”, “память”, “слово”, “смерть”, образуют смысловой каркас гумилевского поэтического мира,...
Концепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы iconВ процессах европейской интеграции
Института Европы ран, член-корреспондент ран в. Н. Шенаев. В ходе дискуссии были обсуждены вопросы национальной самоидентификации...
Концепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы iconН. С. Джежер Разные аспекты любви этический, историко-философский, религиозный, эстетический и другие часто рассматривались и рассматриваются русскими и зарубежными авторами без уточнения конкретного ее вида
Если в античной традиции внимание, в основном, уделялось любви-Эросу, в которой превалируют эстетическая и гносеологическая составляющие,...
Концепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы iconБиография В. Шекспира «… переводил я не по заказу, а по любви»
Разработка проекта «…ключ, которым Шекспир открыл свое сердце» является попыткой приобщить обучающихся к иноязычной культуре и установить...
Концепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы iconУрок по литературе в 7 классе
«…не ищи и не ожидай любви от людей; всеми силами ищи и требуй от себя любви и сострадания к людям.»
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib2.znate.ru 2012
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница