Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение»




Скачать 19.89 Kb.
НазваниеЮрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение»
страница5/10
Дата03.02.2016
Размер19.89 Kb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
NB: Грандиозная элегия с явными одическими тонами: обилие восклицательных знаков и проч. «Тощая земля в широких лысинах бессилья» – это весь 20 век! – семантически и 21 век денотативно. Великие стихи с великим синтаксисом и с не менее великой лексикой, живущей в огромной, просторной фонетике и в онтологии смыслов.


Борис Пастернак

Сон

Мне снилась осень в полусвете стекол,

Друзья и ты в их шутовской гурьбе,

И, как с небес добывший крови сокол,

Спускалось сердце на руку к тебе.


Но время шло, и старилось, и глохло,

И паволокой рамы серебря,

Заря из сада обдувала стёкла

Кровавыми слезами сентября.


Но время шло и старилось. И рыхлый,

Как лед, трещал и таял кресел шёлк.

Вдруг, громкая, запнулась ты и стихла,

И сон, как отзвук колокола, смолк.


Я простудился, был, как осень, темен

Рассвет, и ветер, удаляясь, нес,

Как за возом бегущий дождь соломин,

Гряду бегущих по небу берез.

NB: Пастернак для меня в 70-х имя волшебное. Достать книги его, запрещённого, полузапрещённого, четвертьзапрещённого, неиздаваемого и т. д. было невозможно. Одна книжка всё же нашлась: у знакомого, с которым как-то вместе бывали в топонимических экспедициях, был Банниковский из «БСП» (библиотека советской поэзии) Пастернак. Он согласился на обмен. Потребовал Пушкина, академического, 10 томов (красного цвета, вернее – вишнёвого, или тёмно-красного), которого у меня не было и который нашёлся у З. М., влюблённой то ли в меня, то ли в стихи мои, то ли в стихи вообще. Так или иначе, тёмно-бежевая с коричневой полосой книжка оказалась у меня. Через день-два её утопила, выронив из рук, в ванне моя первая жена. А вторая жена вообще потеряла эту разбухшую и высохшую волнистым каким-то манером книгу… Что ж, я купил другую. В лучшие времена. Теперь стоит на полке лицом к миру.

Весна, я с улицы, где тополь удивлен,

Где даль пугается, где дом упасть боится,

Где воздух синь, как узелок с бельем

У выписавшегося из больницы.


Где вечер пуст, как прерванный рассказ,

Оставленный звездой без продолженья

К недоуменью тысяч шумных глаз,

Бездонных и лишенных выраженья.

1918

NB: Стихи Пастернака эвристичны. Сочны. Раскованны. Многообразны. В них много больше энергии речевой, нежели поэтической. Не как у Мандельштама.

Здесь прошелся загадки таинственный ноготь.

– Поздно, высплюсь, чем свет перечту и пойму.

А пока не разбудят, любимую трогать

Так, как мне, не дано никому.


Как я трогал тебя! Даже губ моих медью

Трогал так, как трагедией трогают зал.

Поцелуй был, как лето. Он медлил и медлил,

Лишь потом разражалась гроза.


Пил, как птицы. Тянул до потери сознанья.

Звёзды долго горлом текут в пищевод.

Соловьи же заводят глаза с содроганьем,

Осушая по капле ночной небосвод.

1918

NB: Меня, двадцатилетнего, ещё в тельняшке североморца, это чудо сводило с ума. И заводило в свои стихотворные тупики и языковые / поэтические (ах, как сильно!) проезды, тоннели и просторы. У Пастернака, мне кажется, как и у Маяковского (явно, более явственно), есть какая-то придушенность. Призадушенность. Полузадушенность. – Но не задушевность.


Давид Самойлов


(Из «Пярнусских элегий»)

Когда-нибудь и мы расскажем,

Как мы живём иным пейзажем,

Где море озаряет нас,

Где пишет на песке, как гений,

Волна следы своих волнений

И вдруг стирает, осердясь.

NB: Самойлов, которого мы, вслед за Москвой и всей поэтической страной (СССР) звали Дэзик, был любим мной особенно: его тонкие книжки (изд. «СП») я покупал с ликованием (внутренним) и дрожью в руках. Читал это чудо с дрожью в губах. Потрясающий поэт. Кауфман. Абсолютно русский. Небесно-земной… Как-то двое моих друзей (в 70-е? 80-е?) поехали в нему в Пярну (Эстония, ул. Тооминга) и застали поэта – похмельного в саду и сразу замахавшего на визитёров маленькими ручками: – На хрен! На хрен! На хрен! Уральские (один из них полууральский-полуэстонский) ребята показали бутылку коньяка, и были, естественно, приглашены в беседку. Распили. Поэту полегчало. И он с новой категоричностью повторил:– А теперь, друзья, – на хрен, на хрен, на хрен! Хороший был мужик.

И жалко всех и вся. И жалко

Закушенного полушалка,

Когда одна, вдоль дюн, бегом –

Душа – несчастная гречанка…

А перед ней взлетает чайка.

И больше никого кругом.

NB: Первые две строки мучают меня 30 лет. Какое сладкое мученье!


Василий Комаровский

И горечи не превозмочь,

– Ты по земле уже ходила –

И тёмным путником ко мне стучалась ночь,

Водою мёртвою поила.

1909

NB: Комаровского открыл недавно – 5–7 лет назад. Забрели как-то с Еленой в Дом книги (такие походы по книжным магазинам были нередки: 2–3 раза в неделю; всё новое покупалось мной в двух экземплярах; всё хорошее старое – в одном, для Лены, собирающей библиотеку). Так были куплены стихи Василия Алексеевича. И он нашёл во мне читателя через 100 лет! Имя его я слышал от Ахматовой («сумасшедший»), но стихи… Удивительные!

Музей

Июльский день. Почти пустой музей,

Где глобусы, гниющие тетради,

Гербарии – как будто Бога ради –

И чёрный шлем мифических князей.


Свиданье двух скучающих друзей,

Гуляющих в прохладной коллонаде.

И сторожа немое «не укради»,

И с улицы зашедший ротозей.


Но Боже мой – какое пепелище,

Когда луна совьет свое жилище,

И белых статуй страшен белый взгляд.


И слышно только – с площади соседней,

Из медных урн изогнутых наяд,

Бегут воды лепечущие бредни?

1910

NB: За Комаровским я нахожу книжку стихов Петра Чейгина с предисловием Ольги Седаковой – и живу поэзией Чейгина вот уже лет 5. Счастливое имя безумного Комаровского!

Я рад, сегодня снег! И зимнему беззвучью

В спокойном сердце нет преград.

В окно высокое повсюду смотрят сучья

И белый свет, – которому я рад.


Я знаю, смерть одолевая нежно,

Опять листы согласно зацветут.

И коченевшие печалью этой снежной,

Земля оттает, травы прорастут.


Зелёный сад, зелёные кочевья!

И блеклой памятью спеша,

Вернется к вам, осенние деревья,

В урочный час, вечерняя душа…


И говорливые и ропщущие думы

Застигнут, замкнутые в круг,

Где легкий хруст ветвей и сумрачные шумы

Всепроникающий недуг.

1913

NB: Так и читаю попеременно Комаровского и Чейгина. И благодарю Бога за то, что подарил мне болезненно-прекрасную музыку поэта, которого при жизни считали безумным (для общества все поэты – или безумны, или евреи, или уроды). Странная сладость подгнивающих слив – в этих эмоционально диких, бессмертных стихах.


Михаил Ломоносов

Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния

Лице свое скрывает день;

Поля покрыла мрачна ночь;

Взошла но горы черна тень;

Лучи от нас клонились прочь;

Открылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна…

И т. д.

NB: Там ещё 7 шестистиший. Потом. Как-нибудь. Ломоносов – это Пушкин восемнадцатого века. Без французской (итальянской, испанской и английской) просодической прививки. Медведь. Мучной медведь – гибрид белого и бурого мишки. И звать – Михайло. А не страшно. Люблю (чуть было не сказал «этого дядьку»). Он дядька и есть. Дядька русской словесности.


Сергей Есенин

Голубая кофта. Синие глаза.

Никакой я правды милой не сказал.


Милая спросила: «Крутит ли метель?

Затопить бы печку, постелить постель».


Я ответил милой: «Нынче с высоты

Кто-то осыпает белые цветы.


Затопи ты печку, постели постель,

У меня на сердце без тебя метель».

1925

NB: Есенина знаю и люблю лет с 8–9. До знакомства с ним написал: «Горит костёр рябины красной, / И никого не может он согреть…» – слово в слово. Почти. Союз был не тот. Прочёл Есенина – и обиделся. А к своим сорока – разлюбил. Перестал верить ему. Много рисовки. Сплошная поза. Устаёшь от выбора: врёт – не врёт? И врёт и не врёт. Трудно всё это. Мучительно.


Владимир Казаков

у осени нет сил: с деревьев опадая

то под ноги коню, то под ноги дождям,

ее могучий цвет, как пронизь золотая,

пространством завладел и рвется к временам.


но не у всех времен есть все века и годы, –

но лишь у одного, которому сейчас

я столько воли дам и столько дам свободы,

что хлынет век златой у осени из глаз.

1983–1988

(Пунктуация и орфография автора)

NB: Много книг мне возит из Питера книгоноша Сергей. Раз в 2–3 месяца я выбираю то, чего нет и что никогда не появится в Свердловске-Екатеринбурге, где в книжных магазинах царит глянец. Провинция. Заваливают дерьмом. Ярким. Безобразным… Однажды Серёжа привёз двухтомничек («мягкий») красного цвета Владимира Казакова (жил в Москве и в Германии печатался). Первый том – драматургия, второй – стихи. От стихов обалдел. Невероятно смелы, свободны. И – хороши.


Владимир Соколов

Муравей

Извилист путь и долог.

Легко ли муравью

Сквозь тысячу иголок

Тащить одну свою?


А он, упрямец, тащит

Её тропой рябой

И, видимо, таращит

Глаза перед собой.


И думает, уставший

Под ношею своей,

Как скажет самый старший,

Мудрейший муравей:


«Тащил, собой рискуя,

А вот, поди ж ты, смог.

Хорошую какую

Иголку приволок».

1961

NB: Стихотворение это подарил Игорь Сахновский курсе на 2–3. Соколова вообще любили в нашем кругу (кружке). Но с оттенком пренебрежения, что ли? На фоне Мандельштама. Да. Никто не устоит. Покачнётся.


Николай Рубцов

Ласточка носится с криком.

Выпал птенец из гнезда.

Дети окрестные мигом

Все прибежали сюда.


Взял я осколок металла,

Вырыл могилку птенцу,

Ласточка рядом летала,

Словно не веря концу.


Долго носилась, рыдая,

Под мезонином своим...

Ласточка! Что ж ты, родная,

Плохо смотрела за ним?

NB: Рубцов – это уже в университете. Филфак. Всеобщая любовь. Саша (Шура, Шуня) Сидельников, мой лучший друг, умерший вместо меня, показал мне Рубцова, в «В гостях» («Трущобный двор…») мы декламировали с ним на два голоса (у Саши был прекрасный офицерский баритон).

Окошко. Стол. Половики.

В окошке – вид реки…

Черны мои черновики,

Чисты чистовики.


За часом час уходит прочь,

Мелькает свет и тень.

Звезда над речкой – значит, ночь.

А солнце – значит, день.


Но я забуду ночь реки,

Забуду день реки:

Мне спать велят чистовики,

Вставать – черновики.

NB: Борис Марьев часто читал вслух стихи Рубцова. Даже на лекциях по античке. Майя Никулина, мой бесценный друг, любит это:

… – Где же погост? Вы не видели?

Сам я найти не могу. –

Тихо ответили жители:

– Это на том берегу…

NB: «Жители» чего? Какого места? Какого времени?.. Ну, а с тем берегом и так всё ясно.


Юрий Кузнецов

Звякнет лодка оборванной цепью,

Вспыхнет яблоко в тихом саду,

Вздрогнет сон мой, как старая цапля

В нелюдимо застывшем саду.


Сколько можно молчать? Может, хватит?

Я хотел бы туда повернуть,

Где стоит твое белое платье,

Как вода по высокую грудь.


Я хвачусь среди замершей ночи

Старой дружбы, сознанья и сил,

И любви, раздувающей ноздри,

У которой бессмертья просил.


С ненавидящей, тяжкой любовью

Я гляжу, обернувшись назад.

Защищаешься слабой ладонью.

– Не целуй. Мои губы болят.


Что ж, прощай! Мы в толпе затерялись.

Снилось мне, только сны не сбылись.

Телефоны мои надорвались,

Почтальоны вчистую спились.


Я вчера пил весь день за здоровье,

За румяные щёки любви.

На кого опустились в дороге

Перелётные руки твои?


Что за жизнь – не пойму и не знаю

И гадаю, что будет потом.

Где ты, господи… Я погибаю

Над её пожелтевшим письмом.

1967

NB: Кузнецова видел, встречал несколько раз. В Москве. Однажды пили с ним водку. Познакомились на Кутузовском во Внешторгбанке в середине 80-х. Ему поначалу было явно плевать на меня – он засматривался на мою первую жену (красавицу, как тогда говорили все), но после стакашка-другого заговорил со мной. Стихи. И всё такое, как говаривал Боря Рыжий. Стихи Кузнецова любил года 3–4. Сейчас тоже люблю, но далеко не все: борьба борьбы с борьбой (Ю. Коваль) меня не интересует.

Женщина, о чем мы говорили!

Заказали скверное вино.

И прижались в этом зимнем мире

Так, что место заняли одно.


Только шли минуты год за годом,

Каждый душу сохранить хотел.

И с одра морщинистым уродом

Встал, как лишний, след от наших тел.


Нацепил пальто, ушел из дому,

И открылся перед ним простор.

И звезда виденью неземному

Подмигнула из-за дальних гор.

1963

NB: Первый катрен – чудесный. Остальное – урбанистический, мегаполисный Гоголь. Русско-советского разлива.


Алексей Решетов

Сапожник допился до белой горячки,

Поэт дописался до белых стихов.

И белая пена в корыте у прачки –

Как белые овцы у ног пастухов.

И белые стены покрашены мелом,

И белый из труб поднимается дым,

И белый наш свет называется белым –

Не чёрным, не розовым, не золотым…

1965

NB: Со стихами познакомился у Майи Петровны Никулиной. Книги Лёшины (так мы его звали между собой) дарила. Это конец 70-х. И – на всю жизнь.

В гостинице, в номере «люкс»,

Сижу, завываю, как люпус,

И на передвижников злюсь:

Зачем увеличивать скуку?

Как славно написана рожь,

Как вольно она колосится!

Как жаль, что сюда не войдёшь

В обнимку с молоденькой жницей.

Ты только что встал на постой,

Прилёг на казённой постели –

Приходит Саврасов седой,

Грачи, говорит, прилетели.

1970

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconСтихотворения (О чем стихотворение?)
А) композиция (как построено стихотворение? На какие части можно его разделить? О чем каждая часть?
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconФгоу спо «Яранский аграрный техникум» «посвящение в профессию»
Пока читается стихотворение, выносят парту со стульями, включается свет и начинается сценка «Стихи о бухгалтерском учете», ее исполняют...
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconА. С. Пушкин Задани Прочитайте стихотворение А. С. Пушкина «Отцы пустынники и жены непорочны»
Задани Прочитайте стихотворение А. С. Пушкина «Отцы пустынники и жены непорочны»
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconТема : Два портрета (Стихотворение Н. Заболоцкого и портрет А. П. Струйской кисти Ф. С. Рокотова)
Тема: Два портрета (Стихотворение Н. Заболоцкого и портрет А. П. Струйской кисти Ф. С. Рокотова)
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconЛитературная игра для учащихся 9-х классов
Торжественное стихотворение, посвященное какому-либо историческому событию (ода)
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» icon5. в строке Нежней и бесповоротней / Никто не глядел Нам
К какому типу лирики относится стихотворение М. И. Цветаевой «Никто ничего не отнял»?
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» icon«Лирика «сильнейших страстей» иглубоких страданий» /анализ стихотворения М. Ю. Лермонтова
На доске записывается стихотворение или выводится на экран через проектор, которое прочитывается учителем
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» icon«Лирика «сильнейших страстей» иглубоких страданий» /анализ стихотворения М. Ю. Лермонтова
На доске записывается стихотворение или выводится на экран через проектор, которое прочитывается учителем
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconСценарий гостиной. На фоне тихой музыки звучит стихотворение В. А. Солоухина «Чета белеющих берёз»
Центр краеведения и возрождения народных традиций мо «Павловское сельское поселение»
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconЛитературное чтение Роман Е. В., учитель начальных классов моу осош №1
...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib2.znate.ru 2012
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница