Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение»




Скачать 19.89 Kb.
НазваниеЮрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение»
страница9/10
Дата03.02.2016
Размер19.89 Kb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
NB: Страшные стихи. Тоже в 79–80 гг. Поздний ювенильно-гениальный Эмильевич. Боже, как только я его не зову (в себе и для себя): такого поэта ещё не было. Небывалый. Непонятый. Неосознанный. Непережитый. Неоцененный. Неприрученный. Мандельштам школой, антологией и хрестоматией – не приручается!

Заблудился я в небе – что делать?

Тот, кому оно близко, – ответь!

Легче было вам, Дантовых девять

Атлетических дисков, звенеть.


Не разнять меня с жизнью: ей снится

Убивать и сейчас же ласкать,

Чтобы в уши, в глаза и в глазницы

Флорентийская била тоска.


Не кладите же мне, не кладите

Остроласковый лавр на виски,

Лучше сердце мое разорвите

Вы на синего звона куски...


И когда я усну, отслуживши,

Всех живущих прижизненный друг,

Он раздастся и глубже и выше –

Отклик неба – в остывшую грудь.

1937

NB: Мандельштам – это чудо всеприсутствия, всепричастности, всепонимания, всечувствования, всеощущения, всеведения и всезрения. Чудо естественности, смертности, боли и горького счастья, наличествующего во всём. Мандельштам – это просто чудо. Чудо как таковое.

Нереиды мои, нереиды,

Вам рыданья – еда и питьё,

Дочерям средиземной обиды

Состраданье обидно моё.

1937

NB: Средненёбное и средненебесное порождение звука, сочувствующего всему средиземному. Так средисмертное потакает вечному и средижизненному. Потрясающе. Потрясение длиной в 35 лет!

Я к губам подношу эту зелень -

Эту клейкую клятву листов,

Эту клятвопреступную землю:

Мать подснежников, кленов, дубков.


Погляди, как я крепну и слепну,

Подчиняясь смиренным корням,

И не слишком ли великолепно

От гремучего парка глазам?


А квакуши, как шарики ртути,

Голосами сцепляются в шар,

И становятся ветками прутья

И молочною выдумкой пар.

1937

NB: Стихотворение без конца. Без финала. Бесконечное. Вот и додумываю его, домучиваюсь. Дорастаю.

О, как же я хочу,

Не чуемый никем,

Лететь вослед лучу,

Где нет меня совсем.


А ты в кругу лучись –

Другого счастья нет –

И у звезды учись

Тому, что значит свет.


Он только тем и луч,

Он только тем и свет,

Что шопотом могуч

И лепетом согрет.


И я тебе хочу

Сказать, что я шепчу,

Что шопотом лучу

Тебя, дитя, вручу…

1937

NB: Страшновато останавливаться. Не продолжать. Не мучиться. Не выбирать. Не уговаривать память: не ври! дай то, что истинно и непреложно! Но: ведь это не полный список (от глаголов «писать», «записать», «списать», «переписать», – вспомнить – и «списать» с памяти, сверяя знаки препинания с оригиналами). Это лишь десятки того, что действительно дорого мне. Здесь, в поэзии. Поэзия – моё время и моё место. Нескромно? И чёрт с ним! Потому что это именно так: ей жил, живу и, даст Бог, ещё поживу… Поэзия – вечна и повсеместна. И это – хорошо. И – справедливо. Да, именно так: справедливо и хорошо.

Вместо послесловия

18 лет прошло с того дня, когда я был поражен мыслью о том, какие стихи умирают с поэтом – стихи услышанные и подуманные, но ещё не записанные. Время кончилось – не успеть. Эти стихи – «нерожденные» – вернутся обратно, чтобы однажды осенить и озарить другого поэта. Над первым томом («Последнее стихотворение») я работал 12 лет. 6 лет – над вторым («Первое стихотворение» и «Моё стихотворение»). Второй том – есть приложение к первому. Печально. Печально и больно прощаться с этими книгами… Кому они нужны, кроме меня и моих друзей? Не знаю. Может быть, и никому. Но энергия открытий и заблуждений моих, надеюсь, осталась на этих страницах. Надеюсь. Первый том для меня – главный: в нём душа русской поэзии. Думаю (может быть, и ошибаюсь), в нём собраны, возможно, лучшие русские стихи, созданные сотней поэтов за 300 с лишним лет.

Второй том – справочный: первое стихотворение, по определению, содержит в себе Промысел в чистом виде. Промысел, не искаженный замыслом.

Третий том – это наброски к моему этико-эстетическому портрету (предположим, что я – средний читатель стихов), который должен содержать в себе черты портретов иных поэтов и со-поэтов. Уверен, что в нём нет примет эксгибиционизма и иной фрейдистской чепухи.

«Моё стихотворение» – это лишь наброски к моему автопортрету. Однако пару недель назад мне вдруг захотелось показать свой не косвенный, не периферический, а прямой нравственно-эстетический портрет. Автопортрет. Что я, видимо, и сделаю, соорудив к Приложению-2 («Моё стихотворение») – ещё одно приложение, включающее в себе несколько моих стихотворений. Страшновато. Неэтично? Нет, не думаю так: пусть рядом с «Моими стихотворениями» будут и «Мои мои стихотворения». Да простят меня Бог и Читатель.

Поэзия в социальном отношении – дело частное, индивидуальное, персональное. Но в онтологическом смысле поэзия – это НЗ (неприкосновенный запас) Бога. А сегодня, когда деньги (их тотальное присутствие и их абсолютное отсутствие – вот парадокс) убивают культуру, вернее память культуры – традицию, – поэзия стала (да и была всегда) НЗ человечества. Расчеловечивающегося человечества.

Итак, я собрал все карточки, записки, планы и проч. – всё, что касалось работы над третьим томом Антологии, – и бросил в камин. Я чист. Я это сделал: написал свою книгу. Осталось приписать несколько своих стихотворений, или последнюю частицу Антологии – «Моё моё стихотворение».

Моё моё стихотворение

Приложение к Приложению-2

Из «Каменских элегий»


Ворохнётся в окне ветка.

Я бываю с тобой редко

на земле. Чаще в дереве, в небе

я брожу, позабыв о хлебе,

о себе, о погоде, или

пропадаю в речном иле,

сквозь высокую воду пройдя

без дождя.

Потеряю в паденье лицо, руки,

стану частью твоей округи,

на окне твоём отпечатки

пальцев выставлю в Рождество:

тополь в инее, как в перчатке,

если палкой не бить его…


***

Н.

В пепельнице окурок,

в небе кусок луны.

Тысячу слов придурок

вытянет из стены.


Спи, говорю, покуда

счастья на свете нет:

значит иное чудо

мучает этот свет.


***

Л. К.

Отвернувшись к стене,

чтобы прямо сказать стране:

ненавижу тебя, но не

умирай, оставайся во мне,

словно небо, растущее вне

понимания неба; в вине

не тони, не куражься в огне

стужи, ужаса и, к стене,

но с другой стороны – в окне –

отвернувшись, прижмись ко мне.


****
В. Б.

Глазам хватает неба и земли:

посмотришь в даль – и плачешь там, в дали.

Прошли по берегу коровы,

оставив в пестрой наготе

себя гравюрой на воде:

вода из неба гнет подковы

для первых заморозков, где

опавших волн сухая лепка

уже идет секунды три,

и пахнет снег, как божья кепка,

наверно, пахнет изнутри.


***

Утки летят на восток,

изображая кусок

времени, наискосок

от бесконечного света,

озера, ока, поэта,

выстрелившего из лета

осени в правый висок.


Уток, наверно, с пяток,

а присмотреться – четыре

выгнулись, как локоток


музы, которая в срок

держит последний урок

на леденеющей лире…


****
Деревня дымом в смерть заехала,

где, снежный хлебушек кроша,

мерцает бездна словно зеркало,

когда в него глядит душа.


Где иней звезд ерошит брови,

в глазах закрытых карта крови

во тьме с небесной совпадет –

никто сегодня не умрет…


Никто сегодня не умрет.


***

О, Господи, не умирай

своих животных и растений

и не вперяй без потрясений

тяжёлый, нежный ад осенний

в мерцающий и мёртвый рай.


***
Чтобы вырезать дудку из ветки в лесу,

нужен мальчик-заика и ножик,

и река, и чтоб небо щипало в носу,

и пыхтел под рябинами ёжик.


Скоро дождик равнине вернёт высоту,

в одуванчике высохнет ватка.


После ивовой дудочки горько во рту,

после ивовой музыки сладко.


***
Уже зима вбивает в землю гвозди

и сердце из небесной полыньи

вздымает, как рябиновые грозди

над пустотой. О ягоды мои!..


Жемчужный лед растет с ветвей – без створок,

бесстыжий свой показывая стыд.

Мне снится море. И оно шумит

в моей земле, где ночь и минус сорок.


И Млечный путь себя сгущает в тв’oрог,

или в твор’oг, как Иов говорит.


***
Сорока на столбе.

Ну что ещё тебе

сказать, когда в окошко

смотрю: вот куст, вот кошка

как время вдоль воды

то пятится, то длится.

Вот человек, вот птица

и на воде следы.

И, как заведено,

скользит с небес пшено

по лунному осколку

из рук – из первых, но

невидимых, поскольку

кончается окно.


***
У куницы

короткие ресницы,

как у кошки,

а еще блошки,

чтобы почесать

укушенное место, а потом, мать

твою за лапку,

взяв себя в охапку –

спать

и в себе свои сны обнимать:

сломанную охотничью лыжу,

на реке ледяную грыжу –

прорубь, над рекою крышу

прозрачную – видно рыбку,

она держит себя, как скрипку,

упирается в глубину,

исполняя во сне улыбку

и крещенскую тишину.


***
Ты легко поднимешь руку

на прощанье, чтоб рассечь

мир на полную разлуку

и на внутреннюю речь.


Беспризорник бьет небольно

в створ небесного окна,

и звенит в мяче футбольном

ангельская тишина.


И опущенную руку

дождевая ищет нить,

чтобы музыку и муку

навсегда соединить.


***
Собака плавает в пруду.

Я что-то спички не найду.


Вот сигареты, пальцы, губы,

вот берег, лес, плотина, срубы,

вот неба с ласточкой торец,

и с черной удочкой отец


стоит над прудом и в пруду

не отражается, покуда

плывет собака ниоткуда.

А спички – вот, и это – чудо

в две тысячи восьмом году.


***
Режет глаза в окошке –

это распустится

то ли цветок картошки,

то ли капустница.


Бабочка оживает,

распространяясь в ряд,

мечется, пришивает

к воздуху влажный взгляд.


Все на живую нитку

сшито – не перешить…


Высмотреть эту пытку.

Выплакать эту нить.


***
1.

Пахнут опята ядом,

заплесневелым хлебом.

Озеро долгим взглядом –

или точнее – небом

соединит до хруста

стороны все четыре

света, чтоб стало пусто

в этом осеннем мире.


2.

С Тютчевым по-немецки

в кедре узнать сосну.

Слушай, купи мне нецке.

Маленькую. Одну.


С Тютчевым по-немецки

о темноте впотьмах.

Лучше купи мне нецке

«Странствующий Монах».


***

А смерть осиной

не отдаёт –

сугроб гусиный

сюда плывёт.


С другого брега

по синеве,

хотя до снега

недели две.


Идёт, гогочет

мужичья сыть –

о Риме хочет

поговорить.


Подашь ли голос

по-над водой –

летит как волос

совсем седой…


***

Полынь. Татарник. Мыслящий тростник.

Едва шумнёт – не финский ли язык

растительный? не польский ли – родной –

шерстит ночную осень. Шебутной

бурьян да лебеда, чертополох.


Давно язык у дерева отсох,

и слышно, как вздыхают за спиной

леса пустые русской тишиной.

И первый иней копится во рвах –

во швах земли, пока на рукавах


приносят в дом седые старики

репейника сухие парики.


***

Всё больше интонации, тумана,

всё меньше слов, как осенью – вдвоём,

как этот подстаканник без стакана:

уже понятен времени объём.


Где виден лес, там в озере прореха –

вернее, в небе, в пазухе его,

где осень остывает словно эхо

грядущего молчанья твоего.


***

Шёпотом дождь поёт. Значит вот-вот зурна

вступит и замолчит. Кукла больна. Она


смотрит не из себя, а из земли сквозь нас

в бездну, и вновь в себя – не закрывая глаз.

Пухом земля – земле. Снегом земля – душе.

Хлеб с золотой ноздрёй весь отражён в ноже.


Осень сошла с ума. Осень сошла с ума.

Осень сошла с ума. Значит уже зима.


***

Кто-то умер – ты чувствуешь это:

в темноте на дороге большой –

и незримо до первого света,

улыбаясь, стоит над душой.


Только словом несказанным, мощью

тишины обновляется суть.

И боишься не в зеркало ночью,

а в чужое окно заглянуть.


***
Ты знаешь изначально –

чем глубже, тем больней:

не истина печальна,

а приближенье к ней.


Не бабочек-снежинок

междоусобный дым,

а зренья поединок

с безумием твоим.


***
Ангелы легче снега,

это с утра бывает.

Валенок, павший с неба,

в воздухе застревает.

В воздухе над державой –

падает понемногу.

С левой, а может, с правой –

он на любую ногу.

Не на мою, на волчью.

Взвою – и снег раздую,

чтобы увидеть ночью

пяточку золотую.


***

Пуговицу смахнуло

время с моей рубахи:

что-то её катнуло

с воротника. Как с плахи.


Помнишь ли, переспелая,

пальцы мои и тело

тёплое. Помнишь, белая?

Белая – пожелтела…


Горлу теперь вольготней

воздуха ждать иного

там, где в слюне господней

звук вызревает в слово.


***
Что наши мысли? – бред природы,

когда она людьми больна.

Взыскует разум мой свободы,

а мысль – ничтожна и темна.


И бездна ближе в непогоды,

и небо плачет без конца.

И по воде проходят воды

как призрак призрака Творца.


***
Воробьи склевали пайку.

Слава богу, я никто.

Поменяю на фуфайку

и перчатки, и пальто.

На фуфайку-невидимку,

чтобы с воздухом в обнимку –

только воздух и никто.


Над обрывом у реки

без смычка услышу чайку.

Словно ангел сквозь фуфайку

веет снегом в позвонки.

У обрыва. У реки.


***

От неба и огня, и от воды глубокой

очей не отвести с присушенной слезой.

Болит лицо земли, поросшее осокой,

по циркулю с кержацкою косой.


Нет на воде лица. Волна. На ней лица нет:

так смотрит с высоты и давит, боже мой,

окрестный взгляд без глаз – и он не перестанет

быть светом или тьмой. Быть светом или тьмой.


Грядущее – с небес, забытое – из хлябей

вычитывать, читать. Из гоголевских стуж

и зноев расплетать огонь, как волос бабий,

до чёрного листа сгоревших «Мёртвых душ».


Очнуться. Умереть. И долго ждать ответа:

кончается ли смерть? – Кончается. Она

не дума и не дым, а остановка света –

прозрачного до аспидного дна.


И, умерев, взойти в утраченное время,

земной короткий век перезабыть спеша,

и знать, что наяву не ястреб и не темя

упрётся прямо в бездну – а душа.


Не пустотою стать, а новой частью взгляда

окружного, когда всё видится, когда

не слёзы принимают форму ада,

а время – форму пламени и льда.


***

Сколько времени там на весле,

капли две – это горькое чудо:

не успеешь привыкнуть к земле,

как пора закругляться. Отсюда

улетать, потому что зима,

убывать, зависая над телом,

в чем-то белом, наверное, белом

или черном, как вечность сама.

Или в чем-то прозрачном, в чем, ах,

нас выносит в небесную дырку.

И – соленые ленты в зубах,

чтобы не потерять бескозырку.


***

Пахнет ладонь сосной.

Кто-то умрет весной, –

чуют иные глины

бездной без сердцевины.

В бездне полно тепла –

вот она подошла

к окнам твоим вплотную,

песню поет блатную,

что не умрет никто,

так что снимай пальто

и облачайся в ватник.

В небе уже стервятник

к небу стоит спиной –

думает, что сосной

пахнут пила и руки

у мужика, в разлуке

с городом и страной.


***
Нижнеисетское

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconСтихотворения (О чем стихотворение?)
А) композиция (как построено стихотворение? На какие части можно его разделить? О чем каждая часть?
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconФгоу спо «Яранский аграрный техникум» «посвящение в профессию»
Пока читается стихотворение, выносят парту со стульями, включается свет и начинается сценка «Стихи о бухгалтерском учете», ее исполняют...
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconА. С. Пушкин Задани Прочитайте стихотворение А. С. Пушкина «Отцы пустынники и жены непорочны»
Задани Прочитайте стихотворение А. С. Пушкина «Отцы пустынники и жены непорочны»
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconТема : Два портрета (Стихотворение Н. Заболоцкого и портрет А. П. Струйской кисти Ф. С. Рокотова)
Тема: Два портрета (Стихотворение Н. Заболоцкого и портрет А. П. Струйской кисти Ф. С. Рокотова)
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconЛитературная игра для учащихся 9-х классов
Торжественное стихотворение, посвященное какому-либо историческому событию (ода)
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» icon5. в строке Нежней и бесповоротней / Никто не глядел Нам
К какому типу лирики относится стихотворение М. И. Цветаевой «Никто ничего не отнял»?
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» icon«Лирика «сильнейших страстей» иглубоких страданий» /анализ стихотворения М. Ю. Лермонтова
На доске записывается стихотворение или выводится на экран через проектор, которое прочитывается учителем
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» icon«Лирика «сильнейших страстей» иглубоких страданий» /анализ стихотворения М. Ю. Лермонтова
На доске записывается стихотворение или выводится на экран через проектор, которое прочитывается учителем
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconСценарий гостиной. На фоне тихой музыки звучит стихотворение В. А. Солоухина «Чета белеющих берёз»
Центр краеведения и возрождения народных традиций мо «Павловское сельское поселение»
Юрий Казарин Моё стихотворение Приложение-2 к антологии-монографии «Последнее стихотворение» iconЛитературное чтение Роман Е. В., учитель начальных классов моу осош №1
...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib2.znate.ru 2012
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница